Февраль наползал медленно, тягуче, и в этом было что-то болезненное. Не было ни привычных позёмок, ни натужно воющего ветра. Было тихо, но в тишине этой висела странная горечь. Так горько бывает порой деятельным родителям, когда дети успешно строят свою жизнь и уже не нуждаются ни в их помощи, ни в советах. Февраль — огрызок года, последняя ступенька зимы, зажатая между двух великанов — январём и мартом, будто чувствовал свою ущербность и входил украдчиво, бочком, словно извинялся: «Ну, что поделать, порядок такой, я ненадолго, не волнуйтесь, пожалуйста».

С приходом февраля Анатолию Львовичу становилось неуютно. Он не любил это время — ещё не тревоги, но предтечи чего-то тревожного. Часто вспоминалась ему покойница жена, её неслышная походка, неброские черты лица, словно Творец начал работу над её образом, а потом вдруг заскучал или испугался размаха собственной задумки, и оттого облик получился неприметным. Но жена Галина была тихой, и имя в переводе означает «тихая», и, пожалуй, в этой тишине и незаметности было её главное достоинство. Она умела не докучать, раз и навсегда смирившись с тем, что ей никогда не быть главной в сердце мужа, отданному другой женщине. Анатолий Львович и женился-то на ней, чтобы забыть ту, Единственную. Забыть не получилось, и когда Галина окончательно поняла это, то с достоинством замкнулась, неся в себе свою боль, и Анатолий Львович оценил скромное мужество. Так и прожили рядом, но каждый сам по себе, и всегда меж ними была Ариадна, неописуемо яркая, смеющаяся. «Кунйчка», — вспомнил Анатолий Львович шутливое её прозвище. В облике Ариадны действительно было что-то кунье: внимательная роскось миндалевидных глаз, гибкое изящное тело и богатые красно-каштановые волосы.

Он женился на Галине, когда Ариадна внезапно, не объяснившись с ним, вышла замуж за однокурсника Павла Толмачева — одутловатого, рыхлого парня, начинающего лысеть. Кто поймёт женское сердце, да ещё сердце красавицы? Может, боялась, что со временем рядом с щеголеватой броской красотой Анатолия, померкнет её собственная, что не быть ей вечной королевой при герцоге-муже, а наоборот, он станет королём при герцогине-жене?! Анатолий был из тех мужчин, чья красота расцветает со временем, приобретая благородство и утончённость облика. От прапрадеда Анатоллы — какого-то восточного князя — достались Анатолию и имя, и тонкие сухие черты, и порывистость характера, и тёмные неласковые глаза.

Он пытался объясниться с Ариадной, решить всё четко и твёрдо, не веря даже в намёк какого-либо её чувства к Павлу, но и она оказалась твердокаменного замесу. «Нет и нет! Вышла замуж и весь сказ! Будь счастлив и не мешай нам». Воспитывала её тетка по отцу — женщина суровая и немногословная. И от неё не добился Анатолий объяснений. «Оставь их, не мешай», — говорила она, твёрдо глядя в глаза парню, и ни один мускул не дрожал на белом её лице.

А потом Ариадна с благоверным уехали в какую-то тьмутаракань и след их окончательно потерялся. Анатолий к тому времени уже был женат, вскоре родился сын — Славочка, Славик, и Галина всю себя посвятила малышу, надышаться на него не могла. Анатолий был ей благодарен за деликатность и приветливость, за то, что создала ему семью и подарила сына, и старался делать для них всё, что было в его силах. Но медноволосая, темноглазая Ариадна так и лежала, свернувшись куничкой на донышке его сердца, и уютно же было ей в этом живом гнезде!

Уж как хотел, втайне мечтал Анатолий о дочке, чтобы похожа была на Ариадну и нравом, и статью, но Галина словно и не шестым, а каким-то восемнадцатым чувством, звериной женской тоской своей учуяла эту его боль по Той, и после Славика наотрез отказалась рожать. Ссылалась на какие-то извечные женские проблемы, на то, что не время ещё, что достаток в семье небольшой, что ребёнок болеет. Всё это была ложь. А правда была в маленькой жалкой мести незаметной женщины другой — Любимой, Яркой, Единственной. И ему, страстно желавшему получить сколок своей любви, и получить его от неё — нелюбимой жены для забытья.

Сын получился полным, мучнисто-бледным, с вечно оттопыренной пухлой нижней губой и странным образом напоминал Пашку Толмачёва. И хоть понимал Анатолий, что сын пошёл в породу жены — был вылитый тесть, но мерещилась в этой игре природы некая злорадная усмешка судьбы. Нет Ариадны, нет медноволосой, нежношерстой Кунички — нет и не будет! А есть студенистая масса Пашки Толмачева с рыбьими глазами! Вот она, твоя кровиночка, всё время перед глазами, и ничего ты с этим не сделаешь. И — вот тебе, вот тебе, вот тебе, сухопарый щёголь Анатолий! — расти его, люби его и тоскуй об Ариадне! Что?! Получил, крас-с-савец?!

А потом сын женился, привёл в дом расторопную, быстроглазую Нину, и Галина как-то сразу сникла. Отныне и сердце сына не принадлежало ей. Поначалу пыталась взять кулинарными талантами, но Нина (даром, что была молода) оказалась хозяйкой отменной. Так и летала по дому: соленья, варенья, блюда всевозможные, торты, пирожки, да не простые, а затейливо украшенные, какими-то бесконечными травками-пряностями сдобренные, так что и за уши от стола не оттащишь! А уж скатерки, салфетки, подушки, свитера, игрушки, вывязанные её руками! «Пульхерия Ивановна», — так однажды в шутку назвал Анатолий невестку за сходство с домовитой гоголевской героиней, но, встретив её недоуменный взгляд, осёкся. Слишком много было молодой, нетерпимой ретивости во взоре Нины, слишком явное — аж полыхали глаза! — желание утвердиться во всём, что непонятно было, как хозяйственные таланты старосветской помещицы осенили эту современную молодую женщину с вечно обгрызенными ногтями.

После рождения близнецов-внуков Галина воспряла, пытаясь быть нужной, но матери с излишком хватало на всё. Расцвела Нина после родов. И энергия била через край. Всё успевала огонь-девка, и этим сводила на нет все старания безответной свекрови. Галина смирилась. Время её маленьких женских отмщений прошло, а в сердце мужа — по-прежнему Ариадна, в сердце сына и в доме — Нина, и для внуков — главные мать и дед. И отец. Впрочем, находила она себе утешение в том, что именно ей выпало стать законной женой Анатолия и создать ему семью. Но утешение было слабым, и всё чаще, вглядываясь ночью в профиль спящего мужа, она с болью и удивлённой завистью думала об Ариадне: «И надо же, как повезло змее!» И отблеск чужого счастья ложился на бледные щёки.

Умерла она так же тихо и незаметно, как жила, за день до своего рождения — 12 февраля. Застилала кровать и вдруг негромко вскрикнула, повалившись на бок. Отказало изработанное сердце.

Нина на поминках расстаралась. Соседи и родственники только и ахали и говорили Анатолию, что дай Бог всякому так пожить и такую невестку-хозяйку иметь в доме и что он, Анатолий, будет за семьёй сына как за каменной стеной. Ну и как водится, желали ему долгих лет, чтоб на внуков глядел-радовался, растил их и был им за деда и за бабку, потому как Ниночка — сирота круглая, детдомовская, и просто счастье, что всякое дело у неё в руках спорится.

Анатолий кланялся, благодарил, а сам думал: «Вот была птица-Галина; из отпущенных ей пятидесяти семи лет, тридцать четыре года прожила со мной, а вроде бы и не была». И вспомнить нечего. Все мысли занимала Ариадна. И может, уже ничего не осталось от той медношерстой куньеглазой чаровницы — оплыла, расползлась, наверное, как квашня, а в сердце живёт она, тех далёких лет, незабвенная. И совестно перед женой недолюбленной — да полно! — никогда не любил, не баловал лаской. Не обижал, правда, но даже и не замечал порой, а ведь была, жила, дышала и никогда не помыслила ни о ком, кроме него. Может, просто любила? Любит же он Ариадну, вернее, уже тот далёкий образ её. Но не верил после ослиного ариадниного: «Нет и нет! Вышла замуж и весь сказ!» — в женскую любовь, не хотел верить. Любить может только Ариадна, смеющаяся Кунйчка его, а если она не любит, то и никто не может.

Через год с небольшим после смерти жены невестка подсела к нему и как бы невзначай уронила:

— Анатолий Львович, мы вот тут что хотели попросить… Славик всё стесняется вам сказать. Мальчики растут, занятий в школе много, а они с нами ютятся в одной комнате. А у вас и комната светлая, и кровати две поместятся, и письменный стол, и полки.

— А мне куда же? — удивлённо спросил свёкор.

— А мы придумали! Знаете, как хорошо будет! Мы кухню перенесём в ванную, а на кухню поставим ваш диван. Вы же всё равно почти всё время на кухне, читаете, тепло здесь. В комнату только спать приходите. Какая вам разница?

— Как это? Погоди, я не понял. Как это: кухню в ванную?

— Да очень просто! На кухне останется только мойка, а газовую плиту и стиралку вынесем в ванную. Я уже с мастером знакомым договорилась, он сделает подводку недорого.

— Готовить в ванной?!

— А что такого? Да не волнуйтесь вы! Все будет тип-топ! Готовлю я, мне это сподручнее. Поставлю что-нибудь, пока кипит-варится, побегу что-нибудь другое делать. А если кто умыться хочет, так можно и на кухне, то есть у вас.

— А купаться?

— Так это потерпеть можно. Как сварю-сготовлю, сразу же можно и мыться.

В проёме двери появился сын. Его лицо и вся большая мешкообразная фигура выражали нерешительность.

— Папа, ну, если честно. Квартиру покупать нет возможности, дети растут, ты сам понимаешь…

— Я, конечно, понимаю, но почему бы не вынести кухню, к примеру, на балкон? Он застеклён, там вполне можно уместить и газовую плиту, и мойку.

— Нет, что вы! — ласково отрезала невестка. — Там у меня шкафы с соленьем-вареньем. Вы же сами их любите, за зиму всё съедается, а куда я все банки-склянки складывать буду? Если бы ещё гараж был, — вздохнула она. — Кстати, Славочка, ты не забыл? В это воскресенье едем на лесополосу. Опята появились. Я хочу намариновать, как вы любите, Анатолий Львович, с гвоздикой и мускатным орехом.

— Нет, я не забыл. Только может, позже поедем? Воскресенье, поспать хочется. В шесть утра тяжело вставать.

— Славуня, потом поспишь, сначала запасы надо сделать. Ну, так как же, Анатолий Львович?

— Деда! — в комнату влетели два десятилетних молодца — одинаковых с лица, две веточки, болезненно приросшие к сердцу после Ариадны — внуки Борис и Глеб. — Деда-а-а, куда сегодня пойдём?

— Хорошо. Я согласен. Чем мне помочь вам?

— Ой, нет, спасибо большое, ничего не надо, мы сами всё сделаем. Диван ваш в противоположном мойке углу поставим, там и тепло, и хорошо. Я уже всё обмерила, всё поместится великолепно! Честно, вам там будет удобно! Анатолий Львович, я оладушек яблочных напекла, ваших любимых, идите завтракать!..

И потом он смотрел, как невестка с сыном снимали занавески, перетаскивали их с Галиной книжные полки и раскладной диван на кухню, как после него на паркете и на стене остались сиротливые тёмные пятна, и комната сразу стала нежилой, и голоса отскакивали от пустых стен, словно свет от глаз слепцов…

…И вот теперь снова февраль. И вот уже год как он живёт на кухне. За стеной, в их бывшей с женой комнате, шумят внуки, в ванной на плите что-то скворчит и булькает, немного располневшая, но по-прежнему энергичная невестка бегает по дому и зычным голосом отдаёт команды. И память об Ариадне всё так же приходит к нему в неизменном облике сына, по злорадной усмешке судьбы похожего на ненавистного мужа любимой женщины, где-то живущей в своей тьмутаракани. Живущей ли?… Где ты, Кунйчка?! Как неуютно на сердце…

— Анатолий Львович, вы встаёте? — голос невестки был резким. — Дети умыться хотят, а тут у меня печёнка жарится, отойти не могу!

— Что? Анатолий Львович, вы меня слышите? Дети умыться хотят! Вы чего там бормочете?

— Я встаю, Нина. Это Верлен. — Чего?

— Ничего, Нина. Встаю, встаю…