Еще победная сирень не полыхала в пыльных бакинских садах, и низкое южное небо не расцветало огнями салюта. Ещё не заливали лица слёзы радости, не вскидывались руки в едином жесте объятья, не сотрясал весенний воздух ликующий многоголосный крик: «Война кончилааась! Победа!»

Ничего этого не было в конце апреля 45-го, когда комиссованный после тяжёлого ранения в голову, почти потерявший зрение гвардии сержант Миран Салихов отворил калитку своего дома. Рассохшаяся, она едва поддалась под его рукой и жалобно скрипнула: «Где ж ты был, хозяин? Посмотри, в каком я виде: заросла бурьяном, краска с досок облупилась, их давно пора заменить, одни ржавые гвозди торчат».

Да и маленький сад, когда-то любовно возделанный материнскими руками, был угрюмым и тихим. Ноги тонули в сорной траве, она мягко пружинила под сапогами и единственная радовала взор сочным зелёным цветом.

Хотя, какой там взор. На месте левого глаза была тонкая кожа — не смогли спасти эскулапы, второй различал пятна: зелёное — трава, бледно-голубое — небо, темное — землю. Вот ещё пятна — кожаные, тёмно-красные мячики в траве — прошлогодние гранаты. Не собрала их мать, так и остались лежать под деревом.

Миран присел на ступеньку крыльца, закурил. Дом словно замер в ожидании: на хозяина, неторопливо курившего на крыльце, смотрели давно не мытые стёкла окон, грязные занавески, расшатанные двери, ветхие половицы. «Зайдёт, не зайдёт? Затеплит жизнь или пойдёт мыкать доли в другом месте, а мы так и останемся неприкаянными, обрушимся от времени?»

— Миран? Ты ли, сынок?! — от калитки к дому ковыляла соседка Сафьят.

Два цветных пятна: большое синее — платье, маленькое пёстрое — платок на голове, повязанный низко, почти над глазами. Апрельское солнце не чета летнему и оставляет пятна на коже, надо беречься, когда работаешь на воздухе.

— Я, тётя Саф… — Слова его утонули в крике:

— Ай, ай, слава Богу, вернулся, ай, дождалась я тебя, увидели это мои глаза! Ай! Лучше бы мне лишиться глаза, а не тебе, сынок! Но главное — живой, слава Богу! — И мгновенно крик сменился причитанием:

— Не дождалась бедная твоя мать, все дни считала, как получила письмо из госпиталя, что ты домой возвращаешься, все глаза проглядела, на часы смотрела, минуты подгоняла, чтобы дождаться тебя, не сподобил Господь. А как убивалась, бедная, когда узнала, что тебя ранили тяжело, но и плакала, и смеялась, говорила: «Слава Богу, живой, а там выкарабкаемся, лишь бы домой вернулся».

— Когда она? Когда это случилось? — Миран осторожно высвободился из рук соседки.

— В феврале. Сейчас… — Сафьят вытерла лицо уголком платка. — Ох, день не помню, сынок, прости голову дырявую… В конце месяца, кажется. Новая луна сменила старую.

Она болела тяжело, ты знаешь. Сердце больное и ноги. Врач к ней приходила, хорошая такая женщина, грамотная, говорила, что-то с сосудами, я не поняла, что, но лекарства мы ей покупали, все соседи покупали, мы её не оставляли ни на один день. В последний месяц ходить не могла, лежала и кровать попросила перенести, чтобы калитка из окна была видна и часы на стене. Она тихо ушла, не мучилась. Мы всё сделали, как полагается, похоронили на втором городском, где все ваши, и поминки справили, как могли. Все соседи собрались. У Василля во дворе под деревом стол накрыли, и все сидели, несмотря на февраль. И то сказать: у Василля двор больше, там все разместились, а тут сам видишь…

Она махнула рукой, обводя пространство вокруг себя.

— Ты прости, Миран, за домом и садом уже руки не доходили смотреть. Мы обед ей готовили, приносили, кто что мог. А зимой, сам знаешь, какие продукты. Хорошо, у каждого с лета было припасено немного сухого тута, инжира, кишмиша — компоты ей варили, на базаре выменивали какие-то вещи на продукты, голодной она не была, не думай.

— Я не думаю, — Миран погасил окурок в траве. — Это тебе, тётя Сафьят, — он достал из вещмешка две банки тушёнки и несколько кусков сахара.

— Сынок! — слёзы из глаз женщины брызнули с новой силой. — Каким был добрым, таким и остался. В детстве ты даже кусок хлеба сам не ел, с детьми во дворе делился. Я даже выговаривала твоей матери: «Он же голодным у тебя будет, пусть он дома поест, а потом выпускай его на улицу, а то всех угощает». А она…

— Я в дом пойду, тётя Сафьят, отдохнуть хочу. — Мирану было неприятно, что кто-то мог выговаривать его матери, пусть и по не по злобе. И нестерпимо ныла покалеченная нога. От назойливого излияния соседки хотелось избавиться.

— Да-да-да, — затараторила она, — отдохни, сынок. Только как же?…

Она осеклась, кивнув на грязные занавески в окнах.

— Там же всё так и осталось после неё, мы не успели прибраться, сам понимаешь, у каждого свои хлопоты.

— Ничего. — Он попытался улыбнуться. Улыбка получилась кривая, тяжёлая.

— Ты, сынок, не забудь потом Василлю спасибо сказать. У него во дворе собирались. А я потом зайду, чистые простыни тебе принесу. Да, много чего надо!

Ему стало жалко её. В конце концов, это простая искренняя душа так радуется его возвращению.

— Хорошо, тётя Сафьят. Всё приму с благодарностью, — приобнял он её. — Спасибо тебе. — Женщина просияла.

— Ты отдыхай, я пойду. А…

Она запнулась.

— А моего встречал там? В лазарете? Или, может, слышал о нём что?

Миран помнил строки из прошлогоднего письма матери: «На мужа Сафьят пришло извещение: «Пропал без вести». Мы с соседками держали её вчетвером: так она билась и кричала. Шутка ли: одна и четверо детей маленьких… Как будет жить?»

Но «пропал без вести» ещё не «погиб»…

— Нет, не слышал. Правда. Слышал бы что — сказал…

Женщина неслышно выплыла в калитку.

В доме всё было по-прежнему. Как при матери, как при ещё мирной жизни. Отстукивали часы с маятником, отрывной календарь за 1941 год покрылся паутиной: мать не меняла его с того дня, как он ушёл на фронт.

— А, чтоб тебя! — В больную ногу впилась колючки от ежевики. Видно, не заметил, протащил ежевичную плеть в сапоге, а теперь она уколола его. Нет, пора этому положить конец, раз уж вернулся: завтра же повыдёргивать сорняки, подстричь одичавшие кусты и деревья. Надо же: всю войну пройти почти без царапин, а в январе 1945 получить тяжёлое ранение под Ченстоховы, потом валяться в госпитале, быть комиссованным и в конце заработать колючки от собственной ежевики. Странно всё устроено на этом свете…

Он скинул сапоги, отбросил ежевичную плеть и с наслаждением вытянулся на продавленной кровати. Белья на ней не было, но подушка, казалось, ещё хранила запах материнских волос. Или только казалось?…

Но все сомнения прочь! Закрыть глаз, вдохнуть милый призрачный запах и уснуть. Не в чёрном окопе, не в мёртвенно-белом лазарете, а тут, в доме, с родными тусклыми обшарпанными стенами. «Ничего, ничего, всё поправим, победим, поедим…» — мысли-пятна завертелись пёстрым комом, прежде чем сон стал накрывать его.

«А зачем ты её обманул? — полыхнуло красное пятно. — Ты вправду смог бы сказать ей, что муж её погиб, если бы это было так? Поди, скажи это, глядя в измученные молящие глаза, на изуродованные подённой стиркой руки. Не сказал бы, гвардии сержант! И правильно бы сделал. Лучше уж крохотная надежда, чем никакой».

Красное пятно померкло, на смену ему пришло большое пушистое синее. Миран уснул. Сколько раз в госпитале он просыпался от бешено вертящихся кругов в мозгу. Всех цветов и размеров они сменяли друг друга с невероятной быстротой, вспыхивали, горели, чадили. В госпитальных снах продолжался его последний бой, его вечный, там, под Ченстоховы, в горящем танке. Затем тьма, внезапная долгая тьма и потом осторожное: «Вы нас слышите? Да? Жить будете. Видеть одним глазом тоже. Вам повезло».

А потом пятна. Бесконечные цветные пятна. Он ненавидел их, он просыпался от них в холодном поту, забывался вновь и снова они появлялись перед ним. Ему вкалывали успокоительные, пятна исчезали, но вместо них появлялась огромная чёрная воронка, куда он стремительно летел. И трудно было сказать, что страшнее: пятна ли с их бешеным верчением или это чёрное бездонье?…

А тут… Или и вправду дома стены помогают? Синее облако сна окутало его, и сквозь тонкие волокна его вдруг послышался весёлый мамин голос. Молодой ещё:

— Миранчик[4]. мой мальчик! Мой повелитель!

Она улыбается, поднимает его за руки и кружит в саду. А цветы с граната всё летят, устилают землю алым ковром.

— Алый кушак я тебе вышью, когда сосватаю для тебя самую красивую невесту. Это раз! — загибает мать пальчики Мирану.

— Алыми цветами украшу её фату. Это два! — Миран смеётся. Ему нравится эта мамина игра с загибанием пальцев.

— Алые цветы брошу вам под ноги, когда вы будете идти от калитки к дому. Это три!

— Алыми цветами уберу вашу комнату. На счастье, на радость. Это четыре!

— Алыми цветами осыплю колыбель моей внучки. Это пять! А ты назовёшь её моим именем, да?!

— Да, — басит сбитый с толку малыш. Что такое мама говорит? Но ей весело, она прижимает его к себе, целует, значит, все хорошо.

Мать смеётся, и смех её дрожит невидимыми колокольчиками. «Марь-ям, Ми-ри-ам», — вызванивают они. Даже имя у тебя, мама, волшебное, звонкое…

На синее облако вдруг наползло большое коричневое пятно. Что-то глухо заворчало, заскрежетало в нём, будто с ржавого сундука сбивали такой же ржавый замок. А когда с трудом приподняли крышку, из сундука, как стая летучих мышей, снова вылетели разноцветные пятна-круги.

Он с трудом разлепил губы, хотелось пить, голова разрывалась от боли. День клонился к закату. Он почувствовал это, не раскрывая глаза. Только к вечеру так нестерпимо ныл висок и глаз, которого не было.

И так же, не раскрывая глаза, он угадал… На него во все окна, прижав лица к пыльным стёклам смотрели десятки глаз. Все соседи по улице Байдукова. Родные люди, семья.

Старый рябой Василий, с лёгкой руки Сафьят перекрещённый в Василля, застыл с прилипшей папиросой в углу рта.

Красавица гречанка Динора с тяжёлой короной медных волос. Динора, никогда не поднимавшая от земли спокойного взгляда, сейчас устремила полыхающий взор в глубину грязной комнаты. Тревога, радость, надежда метались в нём: «Раз вернулся хоть один с нашей улицы, может, и мой муж вернётся».

«И мой отец», — читалось в глазах-свечах худенькой Лейлы.

«Муж», — текли глаза Сафьят.

«Мой дядя, брат, отец, муж, сын, сын, дочь, сын», — звенели, горели, дрожали, слезились на ветру глаза. Подёрнутые голубой плёнкой старости, тусклые пожилые, горячие молодые, яркие детские. Море глаз и одно сердце, одна надежда: пусть вернутся, вернутся, вернутся!

Он вышел на крыльцо. Вечерняя прохлада обняла его. Голова заныла ещё сильнее, но вдруг боль замерла, как будто её и не было.

— Соседи! — улыбнулся он. — Здравствуйте.

Стройный ряд дрогнул, распался, и волна людских рук, объятий, поцелуев чуть не сбила его с ног.

— Это я его первая увидела! — кричала Сафьят. — Иду мимо, хотела крапивы нарвать, потушить с луком, смотрю он не он. Наш! Миран! Мне ли не узнать?! Я его вот таким помню! — и рукой отмерила себе чуть пониже колен.

— Миран, — бубнил Василля, тыкаясь колючей щекой ему в шею, — ты в Одерской[5] был? Может, моего там встречал? Нет? А, да, совсем я из ума выжил. Мой-то под Крымом. А, что стоим? Мы же стол накрыли у меня во дворе. Все, чем богаты. Тебя ждём.

Потом они шумели за накрытым под старым тутовником столом, солонили рот ржавой тощей селёдкой, ловили ускользающие куски жареных миног на огромной сковородке, заедали варёной картошкой, хрустели молодой зеленью и пили крепчайшую 70-градусную тутовку, которую Василля извлёк из тайных, ещё довоенных запасов.

— Всё отстрою, — кричал захмелевший Миран. В голове опять бешено вертелись круги. — Памятью матери клянусь, завтра же начну дом в порядок приводить. Чтобы как при ней было. Всё сделаю, а потом и у вас, что нужно, подправлю. Вы моя семья!

— Я тебе лично невесту найду, — перекрикивала его Сафьят. — Такую, от которой дом твой счастьем светиться будет. А то, что я отвечу на том свете Марьям? Она скажет: «Меня нет, а ты почему моего мальчика оставила?» А я что скажу? Со стыда сгорю!

— Да подожди ты, — уже не бубнил, а сипел Василля, — до того света ещё дожить надо, а на этом победить. Ещё война идёт.

Стало тихо, будто разом срубили крики. Апрельский воздух холодил лицо, круги в голове замедляли кружение.

Первой подняла глаза Динора, потом Лейла, восьмилетний Мурад, старуха Халима, Сафьят, Вера, её дочь Марина, почтальонша Алла, Василля. Все жители Байдукова, 86 смотрели на него.

— Так победим! — Миран залпом опустошил рюмку и со стуком поставил её на стол.

— Победим! — повторил он.

— А я что говорю, — воскликнул Василля. — Я вам что скажу! У меня в углу около сарая сирень растёт. Давно посадил, но как с козла молока. Листья есть, цветов нет. А на кой мне дерево, если оно не родит? Цветы или фрукты, но должно родить. Не родит — на дрова! Хотел уже спилить, а оно кисти выпустило. Цвести собирается, понимаешь! Столько лет — ничего, а тут зацветёт. Я так думаю — неспроста это. Дерево тоже свой разум имеет, когда ему цвести. Значит, точно к победе.

— Василля, ты у нас кто по профессии, бухгалтер? — Сафьят тряслась от смеха. — Может, гадальщиком станешь, судьбу предсказывать будешь? Сирень у тебя не цвела, потому что маленькая была, а сейчас выросла, вот и собирается цвести, что тут удивительного? Так все деревья.

— Ничего ты не понимаешь, глупая женщина, — рассердился старик. — Вот, подожди, вернётся твой Давуд, всё ему расскажу, как ты своей болтовнёй меня донимала.

— Э-ээээ, вернётся… Нашёл, о чём шутить, — помрачнела женщина.

— А я тебе говорю — вернётся, — уверенно выпалил Василля и притопнул для убедительности. — Байдуковцы всегда возвращаются.

Они ещё долго шумели за столом. В небе одна за другой зажигались звёзды, и свет их был мягким и душистым, как апрельские травы.

Миран подошёл к маленькому кусту сирени. Он действительно выпустил несколько узких кистей со сморщенными лиловыми бутонами. В сумерках они казались совсем тёмными.

— Что смотришь? — Василля еле держался на ногах, но голос его был хвастливым. — Пока ничего ещё, но к маю расцветет. До десятого мая точно. Это сорт особый, смешанный — венгерка и персидская. Запах — закачаешься!.. Я знаю.

— Знаешь, знаешь, — добродушно ответил Миран. — Спать пора.

— Сынок, — Сафьят запыхалась, мы тебе пока чистое белье не постелем. Ты завтра в баню пойди, Василля тебя попарит, как следует, а мы тем временем, всё в доме отмоем, отстираем, чистое застелем, чай заварим, вот и будет настоящий дом у тебя. А уже потом всё остальное: садом заняться, к матери на могилу сходить, всё потом. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Миран. — Спасибо.

И, уходя, поклонился:

— Спасибо вам.

Круги в голове постепенно замирали и гасли. Они вернутся, ещё не раз вернутся. Он знал это. Но знал и другое: среди бешеных, проклятых яростных пылающих кругов в его голове теперь навсегда задержится один — светло-лилового цвета. Цвета сирени. Цвета Победы.

* * *

А муж к Сафьят вернулся, прав оказался Василля. Жаль, сам он не дождался сына, умер до его возвращения. Но как в воду глядел: «Байдуковцы всегда возвращаются». А муж Сафьят пришёл живой и здоровый. Хранила его судьба. Оказывается, в 1943-м попал в плен, бежал, примкнул к партизанам. После всех перипетий вернулся домой, и в конце 1946-го семья прибавилась на ещё одного человека. Девочку. Говорят, девочки рождаются к миру.