«Какие профессии колдовские? Кузнец, мельник?… Что ещё? Нет, всё же скудна человеческая фантазия: перечень непременно надо дополнить хотя бы одной профессией — театральный композитор. Да-с!»

Произнеся этот внутренний монолог, Лев Каждан удовлетворённо вздохнул, повернулся на левый бок и уснул. Звезда в проёме окна обиженно моргнула и накрылась облаком. Пожалуй, так было верно: маленькой голубой звезде холодно в бескрайнем небе, а под облаком, как под пуховым одеялом, — уютно.

Бессонная ночь театрального композитора и звукорежиссёра Льва Каждана подходила к концу, и он был рад, что ответил, наконец, на мучивший его вопрос: кто он? — Колдун!

Сон прилетел мгновенный, лёгкий, душистый. Будто кто-то невидимый прикоснулся к лицу прохладными ладонями, и откуда-то повеяло ландышем и сеном. Рядом сладко похрапывала жена, и лицо её было тонким, бледным и нежным. Предутреннему свету подвластно любое волшебство: он с лёгкостью превратит шестидесятилетнюю женщину в юную фею или, наоборот, сделает юную девушку старухой. Ах, сон, мой утренний, ты как блаженство!

И как же краток ты… Не прошло и двадцати минут, как:

«Что это было, что, что?» — забилась-затрепетала в тревожном мозгу птица-мысль.

А было вот что. Неделю назад режиссёр — человек столь же грубый сколь и талантливый, распекал завмуза «за недостаточно глубокое осмысление спектакля». Распекал яростно, не стесняясь в выражениях. При всех. Его, человека пожилого, уважаемого…

Тишайшему Льву Витальевичу только и оставалось, то покрываться краской и потеть. Возражать главрежу Ивану Александровичу, или, как за глаза называли его в театре, Г. Р., было опасно. В гневе он был страшен, чем вполне оправдывал своё второе, шёпотом произносимое прозвище — Грозный.

— Стыдно! Адски стыдно, Лев! — гремел Грозный. — Столько лет в театре, собаку съел, можно сказать, а не чувствуешь характера. Чутьё подводит? Постарел? Ты не постарел, ты одряхлел! Это безобразие! Что это за тема у героини? Сопли! Розовый клей! Устал? Так и скажи, снимем тебя со спектакля! И не надо мне Вайнберга![15] Здесь совсем другая музыка нужна, можешь ты это понять?

Где-то со дна души поднималась горячая волна: «Не смейте! Не смейте! Нельзя так унижать человека, друга, с которым не один спектакль выпущен, который никогда тебя не подводил. Ну, не ладится. Не выходит эта проклятая тема Настасьи Филипповны, будь неладна и она, и её создатель — Достоевский. Не по-лу-чае-тся! Дался же Г. Р. этот «Идиот», будто другой классики нет…

Но ярость благородная, вскипавшая, как волна, лишь оплёскивала сердце тяжёлыми горячими брызгами и тихо стихала у горла. Не был наделён смелостью тщедушный Лев Витальевич. Могучая витальная сила, клокотавшая в его отце — потомке одесских биндюжников, так в нём и запечаталась. Сыну Льву не передалось ни широкой грудной клетки, ни мощного разворота плеч, ни жилистых каменных ног и рук, ни трубного голоса. Сын, словно в насмешку над судьбой названный Львом, был тонок в кости, узкогруд, длиннопал. Вдобавок с лица его не сходила робкая извиняющаяся улыбка: рука не поднималась обрушить гнев на такого! Отец лишь шумно вздыхал и в сотый раз спрашивал себя, почему его единственный отпрыск мужского пола (после трёх дочерей) уродился в тёщу — крохотную, бледную, вечно испуганную женщину?

Но тёща, как оказалось, передала внуку не только хрупкость, но и музыкальный талант. Вернее, дар — удивительную чуткость к музыке и абсолютный слух. Ни дети её, ни зять, ни невестки этим даром наделены не были — всем словно медведь на ухо наступил. А Лёвушке бабушка Майм пела песни, и тёмная древняя печаль колыхалась в её глазах и тихонько по строчке, по звуку капала в сердце внука.

Когда Лёвушка с гордостью положил перед родителями красный диплом консерватории, отец только пожал плечами: мол, нашёл, чем удивить! А мама проронила грустно:

— Бабушкина работа. Душу в тебя впела.

«Точное слово, — усмехнулся Лев Витальевич. — Впела, вшептала, влюбила в музыку тихая бабушка Маим. Выпестовала душу и определила на профессию. Кому сказать — не поверят. Видно, и вправду, вода камень точит, а деликатностью добьёшься куда большего, чем грубым напором.

Однако вернёмся к нашим баранам, то есть к Настьке, будь она…»

Героиню Достоевского Лев Витальевич возненавидел, как кровного врага. Как кровопийцу, изуверски вцепившегося в его мозг. Тема её никак не складывалась, не ложилась на душу завмуза. А без темы главной героини рассыпался весь спектакль. Тихо роптали актёры, в голос ругался режиссёр, ворчал завлит, поджимали сроки сдачи, а проклятая тема ускользала, словно играла с ним в прятки.

«Что мы имеем? — вспомнил завмуз школьные уроки физики. Итак, дано:

1. Мне не уснуть нормально (краткое забытьё не в счёт).

2. Г. Р., он же Ваня Грозный, дал на поиски темы неделю. Неслыханная щедрость!

Видно, выдохся в оре на последней репетиции. Следующая — завтра. Если я завтра не представлю варианты, то…

3. Я не буду дожидаться, пока меня отстранят от работы в «Идиоте». Уйду сам!

4. Если Ваня опять начнёт орать, напишу заявление об уходе.

5. Легко сказать! В этом театре с окончания консерватории прошла вся жизнь. И у меня не было счастья больше, чем работа над его спектаклями. Г. Р. - он хоть и скотина, но Богом поцелованная. Не хочет он Вайнберга, видите ли… А мне что делать?…

«Дано» есть. А решение? Никакого! Идиот!

Последнее слово Лев Витальевич произнёс вслух, почти выкрикнул, обращаясь то ли к себе, то ли к Г. Р., то ли к Достоевскому.

— Ты чего? — жена смотрела на него встревоженно. В её зрачках Лев Витальевич увидел себя, как в зеркале, всклокоченного, бледного.

— Ты на себя посмотри, — всплеснула она руками. — Не спал совсем?

— Спал! — уверенно соврал он.

— Светло совсем, — переключилась жена, — сейчас завтрак приготовлю. Ты что будешь: бутерброды, яичницу, кашу, йогурты?

— Огласите весь список, пожалуйста, — отшутился завмуз и с тоской посмотрел в сторону гостиной. За матовым стеклом её двери бесформенной грудой чернел рояль. Его отрада и Голгофа.

Впервые в жизни Лев Витальевич не знал, не чувствовал, как подступиться к теме. Он даже затруднялся дать определение героине. Все его существо, тяготевшее к людям мягким, покладистым, деликатным, отвергало Настасью Филипповну.

— Да что с тобой?! — голос жены зазвенел сердито. Он вздрогнул и выронил бутерброд.

— Извини. Ты что-то говорила?

— Здрасте! Я тут битых десять минут говорю, что собираюсь везти орхидеи знакомой биологичке, а ты не слышишь?!

— А что с орхидеями? — Лев Витальевич попытался изобразить на лице предельную заинтересованность, хотя никак не мог постичь увлечения жены этими странными, будто отлитыми из воска цветами. Ему по душе были розы и сирень, простые и милые цветы родной земли, а эти застывшие в воздухе, словно крылья мёртвых бабочек, новомодные растения вызывали у него тревогу.

— Да не пойму я. Какие-то кривые, косые, ломаные стали. То ли болезнь, то ли в земле чего-то не хватает, то ли не той водой поливаю. Да посмотри сам, хоть на что-то обрати внимание, тень ходячая!

И, отдуваясь, она притащила горшок с орхидеей. На светло-зелёном, изломанном под разными углами стебле качался маленький светло-жёлтый цветок.

— Такого быть не должно! — ткнула жена в стебель. — Это болезнь, чего-то ей не хватает.

— Кому ей?

— Может, не пойдёшь сегодня? — не на шутку встревожилась жена. — Ты сам не свой.

— Орхидее? — переспросил он и как-то странно скривился, сжал кулаки. Потом выпрямился и пружинящей походкой направился к роялю. Во взгляде жены полыхала тревога, но наученная семейным опытом, она знала: сейчас лучше не трогать.

«Изломанная орхидея, ломаные линии, — бормотал завмуз, — идёт, словно подносит себя, жёлтая, но не золото, а скорее лимонного цвета. Она?…»

Он боялся спугнуть это состояние. Оно подбиралось вкрадчиво, неясно, но он точно знал: вот оно, рядом. Он сейчас нащупает заветную тему, капризная Муза протянет ему клубок волшебных ниток, и он соткёт музыку. Спектаклю быть!

Когда-то ему, худенькому большеглазому мальчику, бабушка принесла свой дар музыкального чутья. Передала, как вторую свою драгоценность — первой была старинная золотая монета, что зашила она в уголок одеяльца новорождённого внука. От сглаза, на добро, на счастье. Хотя, почему вторую? Не монета, а голос, тихий дар Маим, и был самой большой драгоценностью. Алмазом, который ему, скромному завмузу, дано превратить в бриллиант. Расступитесь ломаные линии, откройте свою тему! Настасья Филипповна — изломанная, озлобленная чистая душа, какой ты явишься на сцене?

Сильные худые пальцы легли на клавиатуру. Одна за другой, теснясь и перебивая друг друга, набегали музыкальные фразы, отрывки, звуки. Они роились, путались, обрывались, но и создавали связи. И вдруг, словно по щелчку невидимого божества, обрывочные мелодии смолкли, и властно зазвучала одна — колдовская, страшная, прекрасная. Так в океане среди тысячи обычных волн вдруг невесть откуда возникает одна — огромная, отвесная волна-убийца. И невозможно предугадать её появление и бесполезно ей сопротивляться.

Лев Витальевич играл, закрыв глаза и откинув голову. Музыка лилась свободно, широко, словно вела за собой, открывая все новые переходы и репризы. Звуки, как по волшебству, соткали образ. Настасья Филипповна могла быть только такой: чёрное шёлковое платье звучало басово-глухими вздохами тубы, а тёмно-русые, просто убранные волосы — нежными переливами флейты. И наконец, глаза, темные, глубокие; задумчивый лоб и выражение лица страстное и как бы высокомерное — снова басы — туба и валторна. И над всем этим великолепием царствовал гобой — самый сложный из духовых инструментов и самый завораживающий с тревожным, колдовским голосом. Это она, его, уже не проклятая Настька, а Настасья Филипповна, Настенька — неприкаянная красота, погубленная и губящая.

«Есть!» — молнией прочертило мозг. Конечно, ещё предстояло разметить партии тубы, валторны и гобоя, все соединить, аранжировать. Но это мелочи, техника. Главное — есть тема.

Лев Витальевич почувствовал на губах солёный вкус и не сразу догадался, что это слёзы. Лицо его приняло решительное выражение. Тема готова, а если Г. Р. будет опять недоволен, он отстранится от работы в спектакле. Лучше ему всё равно не придумать, да и не хочется.

Он перестал играть, и некоторое время сидел, бросив руки на клавиши. На откинутой крышке отразилась темная тень. Ему показалось, что маленькая женская фигура в чёрном платье с надменным и насмешливым лицом порывисто поклонилась ему. Конечно, только показалось…

— Мой концертный костюм с бабочкой, — он изумился: настолько спокойно и уверенно прозвучал его голос. И тут же смягчился: — Пожалуйста.

Жена молча указала ему на заранее выглаженный костюм.

— Ты не пошла к биологичке? — спросил он, одеваясь. — А как же орхидеи?

— Завтра пойду, — тихо сказала жена. — Тебя когда ждать?

— Репетиция затянется, наверно. Ужинай без меня.

— А ты?

— Я поем, не волнуйся.

И вот ступени. Как нотный стан. Два лестничных пролёта по десять ступенек и ещё шесть вниз до выхода из парадной. Потом ступеньки подземки, две автобусных и, наконец, пять — в святая святых. Служебный вход в театр.

В полутёмном зрительном зале было пусто. На сцене тоже. Как непривычно видеть голую сцену, освещённую только дежурной лампочкой. Нет ничего, что делает театр волшебством. Ни огней рампы, ни костюмов, ни декораций, ни реквизита. Сегодня репетиция только с музыкой. Режиссёр, завлит, актриса в роли Настасьи (Господи, как можно было назначить на такую яркую роль сероглазую щуплую Мухину?) и он, завмуз — Лев Каждан. Как бьётся сердце…

Через сорок минут все было кончено. Из-за мощной фигуры Г. Р. была видна только трясущаяся тень завмуза.

— Ну! Ну!!! Ведь можешь, да ещё как можешь, — тряс руку Льва Витальевича растроганный Грозный. — Ты мне скажи на милость, чего фордыбачил, нервы трепал и себе, и всем, а меня чуть до инфаркта не довёл? А ведь какую красоту создал. Нет, Лёва, если бы не лень твоя адская, цены бы тебе не было! Колдун ты, ей Богу! Это же надо было придумать тему, — гремел он, обращаясь уже к крохотной завлиту и ещё дальше в пустые и гулкие коридоры — там к двери каждой затворенной гримёрки приникли чуткие уши актёров! — Взять куплеты Мефистофеля, вальс Шопена и пьесу Моцарта с гобоем. И из всего этого сделать образ героини. То, что надо! Ломаное, дикое, сумасшедшее — то, что я и хотел. Молодец!

— Это не Шопен, это Рахманинов. Вокализ, — отбивался раскрасневшийся завмуз.

— Неважно. Главное — найдено. Душа её запела, видишь. Остальное всё на уровне.

Это означало: что к музыкальным темам других персонажей замечаний нет. Высшая похвала в устах Грозного.

— Репетиция завтра. С музыкой и светом. В костюмах!

Последняя реплика была отрублена в сторону ошалевшей Мухиной. Той ещё предстояло примерить на себя тему героини.

Лев Витальевич шёл по коридору размеренными шагами победителя. И каждый шаг его гулко отзывался в стёклах окон, в шорохе растворяемых гримёрок, во взглядах актёров — от изумлённых до почтительных или заискивающих. Благосклонность Г. Р. дорогого стоит…

— Ну как? Как репетиция? Уже всё? — голос жены прозвучал с порога. Ему показалось, что она постарела за несколько часов.

— Как обычно, — пожал он плечами. — Ужинать будем?

— Конечно. Сейчас.

— А как ты смотришь на то, чтобы немного выпить? Хорошего вина?

— Тебе выписали премию? Представили на заслуженного? По какому поводу?

— Просто так! Не имею права выпить с родной женой за ужином?

— А у тебя есть неродная? — простодушно удивилась она.

Он улыбнулся. Лиза верна себе. Юмор никогда не был её коньком.

— За что пьём? — настороженность не слетела с неё даже за накрытым столом.

Он посмотрел на вино в бокале. Настенный рыжий фонарь переливался в напитке разными цветами: от зеленоватого до тёмно-рубинового.

— За счастье, — ответил он просто. — Я говорил тебе, что был в жизни счастлив несколько раз: когда пела бабушка, когда встретил тебя, когда родились наши дети и в работе с Г. Р.

— Ты его так любишь?

— Он талантлив. Иногда мне кажется, что он колдун. Умеет видеть то, что скрыто за семью печатями, и извлечь это. Или заставить извлечь.

— Ты сам колдун, — улыбнулась жена.

Потом она мыла посуду, и звуки воды успокаивали его. Рояль за дверью гостиной уже не казался бесформенной глыбой, походил на добродушного и сонного медведя.

Лев Витальевич только сейчас ощутил страшную усталость. Но с ней пришло облегчение: он знал, что в эту ночь будет спать крепко, спокойно. И не разорвёт его сон ни тревожная звезда в бесприютном небе, ни несчастная героиня Достоевского. Тема найдена.

— Найдена тема, — выкрикнул он, проваливаясь в сон.

— Что? — окликнула жена.

— Ничего, — пробормотал он. — Хочешь, вместе поедем к биологу, отвезём орхидеи. Надо же их вылечить. Только не завтра, завтра репетиция. Послезавтра тоже, скорее всего. Репетиция…

Жена улыбнулась, аккуратно подоткнула под него одеяло и погасила свет. Потом вернулась в гостиную и записала в своём ежедневнике:

«Завтра в 13.00 — отвезти орхидеи к биологичке. На обратном пути занести Лёвин костюм в химчистку».