Деревня заканчивалась как-то непонятно. Вадиму в сельсовете сказали, что живёт старик в последнем доме, но этих последних тут оказалось несколько. Вот закончился ряд будто проплешиной выгоревших когда-то изб, за проплешиной этой ещё один дом, а чуть на усторонье — ещё небольшая избушка, чуть не до крыши снегом заметённая. И спросить на безлюдной зимней улице не у кого. Но вот от той самой, будто присевшей в снегу избушки бодрой походкой вышел на большак высокий худой старик с окладистой бородой. Вадим остановился и стал ждать.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался Вадим, когда идущему на встречу оставалось до него ещё шагов двадцать.

— А? — спросил старик и приложил ладонь к уху.

— Здравствуйте, говорю, — сказал громче Вадим.

— И Вам, молодой человек, доброго здоровьица!

— Скажите, пожалуйста, а в котором доме Яков Павлович живёт?

— А пошто он Вам? — вопросом на вопрос, как шутили у них в университете, на еврейский манер спросил незнакомец. — Из райсобеса что ли?

— Нет, я из редакции. Познакомиться хочу.

— Ну, так вот он я, Яков Павлович, вашей милостью.

— Вы? — недоверчиво спросил Вадим.

— Я самый и есть? Может, Вам другого какого, только в нашей деревне других нету.

— Извините, мне сказали, что Якову Павловичу уже за сто лет перевалило…

— Правду сказали, не обманули.

— Вы и правда Яков Павлович? — изумился Вадим, ожидавший увидеть немощного дряхлого старичка. Этот жилистый дед явно не соответствовал сложившемуся заранее образу.

— Да говорю же, я и есть Яков Павлович.

— И Вам правда сто лет? — всё ещё не верил Вадим.

— Сто два, если быть точным. В феврале 25 числа по новому стилю сто два и исполнилось.

— Никогда бы не поверил! Ну, в лучшем случае лет семьдесят.

— Это бы хорошо, ежели семьдесят-то. Только семьдесят мне уж и не помню, когда исполнилось. А нет, помню, война тогда ещё шла. Наши аккурат накануне моего дня рождения Сталинград окончательно отбили. Ну, коли Вы, молодой человек, ко мне, так пошли.

— Неудобно как-то, Вы же куда-то идти собрались. Не хочу я Ваши планы менять.

— А что мои планы?! В магазин я пошёл за солью. Соли-то у меня ещё полно, это так, для повода с людьми повидаться, новости узнать. А то у меня на отшибе-то и радива нету. Может, наши на Марс высадились, а я и не ведаю. Не высадились ещё?

— Не слышал. Вроде бы даже не собирались.

— Это здря! Не профукать бы, как Луну. Того и гляди опять американцы объегорят, раньше нас поспеют. Ну да ладно, пошли чай пить да разговоры разговаривать. Не часто ко мне гости-то захаживают, а поговорить с умным человеком завсегда хочется.

Яков Павлович перед аккуратно очищенным от снега крыльцом смёл веничком снег с валенок и подал его Вадиму. Тот тоже прошёлся веточками по и без того чистым ботинкам. Зашли внутрь.

Хозяин у порога скинул полушубок, повесил его на вбитый в стену деревянный колышек, дотянулся до лежанки, взял лежавшие на ней валенки, переобулся.

— Милости прошу!

Вадим снял пальто, повесил на соседний колышек, осмотрелся.

В доме у Якова Павловича было чисто и аккуратно. На стене над металлической кроватью с панцирной сеткой фотопортрет, на другой стене на увеличенной фотографии, сделанной лет сорок назад, хозяин с женой. Над диваном — репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». В шкафу за стеклом — красивый, хоть и недорогой, чайный сервиз. На полу комнаты — протёртая до дыр дорожка. Вот и всё нажитое за сто лет богатство.

Хозяин пригладил ладонью густую бороду, уселся на деревянный явно самодельный, хотя и очень аккуратно сделанный диванчик, рукой показал на широкий тоже самодельный стул с подлокотниками.

— Слушаю Вас, молодой человек.

— Вы знаете, я всё ещё не могу поверить, что Вам перевалило за сто. Я думал, что увижу немощного старика, а вы вон каким молодцом.

— Нет, чую, ко мне тоже старость уже подкрадывается. Задница вот тяжёлой становится, от дивана иногда трудно отрывать, — засмеялся Яков Павлович. Легко поднялся с дивана прошёл за занавеску. Вадим ещё раз осмотрелся, не веря, что дед сам поддерживает порядок в доме.

Хозяин вернулся с чашками в руках, поставил их на стол. Следующим рейсом принёс сахарницу с кусковым сахаром и небольшими щипчиками, тарелку с сушками.

— Придвигайтесь к столу, я сейчас самовар подогрею, он у меня только что скипел. Я сам-то попил да и пошёл на деревню, но за компанию ещё чашку с удовольствием выпью.

— Вы один живёте?

— Померла моя жёнушка, царствие ей небесное. Двадцать лет тому уж, как отошла сердешная. Предлагали мне женщины помогать по хозяйству, а я и сам не хуже их справляюсь. После них только неразбериха одна. Приберутся, а я потом полдня то чашку ищу, то миску, то ложки. Вот, скажи, зачем мне такой ихний порядок?

— А не трудно всё самому? Ведь не молодой уже.

— О, брат ты мой! Я ведь каждое утро зарядку делаю. Потом вот разотрусь весь, всё тело. У меня специально и мочалки такие жёсткие навязаны. Разотрусь, аж горит всё, зимой снегом обтираюсь, а летом водой из колодца обливаюсь. А потом опять жёстким полотенцем весь обтираюсь. Да-а, вот так. А ты сам-то зарядку делаешь?

— Редко, — сознался Вадим.

— Не-ет! Надо зарядку делать и водой обливаться. Это лучше всяких лекарств. Я ведь гриппа вообще не знаю. А лекарства никогда не пей — отрава это, химия. Одно место вылечишь, другому вред нанесёшь. Всё от природы брать надо. Баня, отвары разные травяные. Но для этого надо травы-то знать, чтобы, не дай Бог, чего не перепутать. А то будешь голову лечить, не то выпьешь, понос проберёт, — засмеялся довольный шуткой хозяин.

— А кто вам еду готовит?

— Да сам и готовлю, кто же ещё! Борща наварю на неделю, потом только разогреваю на обед. А по утрам я чай пью, хлеб с маслом, со сметанкой, с вареньем. В полдник опять же чай. На обед обязательно мясное. Тот же борщ. Мясо ем только варёное. На ужин — молоко с хлебом. Молоко вон у соседей беру. За молоко-то деньги предлагал, дак не берут. Так, чем могу, по хозяйству помогаю. Летом в деревне, поди не знаешь, работы всякому по горло. Только успевай поворачивайся. А с едой главное — никогда не переедай. Надо немножко голодным оставаться, это полезно. А то нажрутся некоторые, дышать за столом не могут, какого тут здоровья хватит?!

— А вы что, так никогда в жизни и не болели?

— Как же? Было. До войны врач в районе бруцеллёз признал, хотели в больницу положить, а я не согласился. Лекарства дали, только я к бабке одной пошёл. Она и присоветовала мне в баньке хорошенько пропариться. Я и давай прогреваться! Да как у меня гнойники по всему телу пошли! А через них вся и хворь из организма вылезла. Я, видно, с детства такой закалённый получился. Я ведь семи лет сиротой остался. Тятенька, царствие ему небесное, на пятьдесят втором году помер, а через два месяца и мамонька отошла на пятидесятом. В деревне мы жили. А у сироты, известное дело, жизнь какая в те поры была. Кто что даст, в том и ходишь, а то и босиком. А я уважительный рос. Кто что попросит сделать, я и сделаю. В школу начал ходить, а тут сноха родила, пришлось мне нянькой стать. Сама же сноха буквам меня научила. Тем до армии и жил. Это уж потом в армии выучили, тогда ведь в армии-то и школа была, и политзанятия. Грамотными нас делали, а я много лет прослужил. И на Дальнем Востоке, и в Монголии. К армии у народа уважение было, гордились. Солдат придёт, вся пацанва следом бегает. А воевал в Первую мировую, два Георгия получил да медаль «За храбрость».

— Читал, что Георгиевским крестом только за выдающиеся подвиги награждали. В чём Ваше геройство проявилось?

— А-а-а, давно это было, уж и не помню. Да, собственно, какое там геройство, но, видать, командиры посчитали, что отличился, коли к награде представили.

— А теперь Вам государство как-то помогает?

— А чем мне помогать? Мне ведь ничего не надо. Пенсии хватает, делаю я всё сам. Доброе слово всего дороже. По молодости-то мы не всегда это понимаем. Внученька вот приедет, обнимет, поцелует, что мне ещё надо! Посидели, поговорили и ладно. Я ведь нравоучениев не читаю. Вы, молодые, никого теперь слушать не хотите.

— К родным не хотите переезжать? Что тут в деревне одному?

— Почему один в деревне-то? Да зовут меня к себе жить. Внук у меня в Свердловске, профессор. Тот постоянно зовёт, а я говорю: «Нет, пока могу сам, никому мешать не стану. Тебе, может, я и люб, а вдруг жене твоей не понравится, у вас из-за меня раздоры начнутся. Зачем это надо?»

В доме на некоторое время воцарилось молчание. Вадим ещё раз обвёл взглядом стены, задержался на фотографии хозяина с женой.

— Яков Павлович, а как вы с женой познакомились?

— С Наденькой-то? Да на свадьбе у племянника моего мы и познакомились. Так вот сразу её заприметил, по душе пришлась. Потом вскоре поженились. Так смолоду характерами и сошлись, всю жизнь крепко не ругивались. Помаленьку, по мелочи, конечно, бывало, а серьёзной ссоры — не-е-ет, не было. Четверых детей нажили, троих вот уже сам пережил. Жалко! Сыну ведь всего пятьдесят семь было, год назад умер. Баба его с толку сбила. Пить начал сильно, через то и жизни лишился.

— Яков Павлович, а Вы-то водочкой баловались?

— А я и сейчас пью! Да-а… Каждый день. Наливаю себе десять граммов, водичкой разбавлю и выпиваю. Это как лекарство. А если пятнадцать граммов налью, так пьяны-ы-ый! — Он весело рассмеялся. — А курить никогда не курил. Один раз только с женщинами в компании как-то попробовал, искашлялся весь, аж до слёз. Больше никогда и не пытался. Я ведь и шустрый был. Песен попеть, потанцевать, сплясать, поговорить — на всё был мастер, меня девки-то и любили. На гармошке вот только не выучился. Вообще раньше веселья больше было. На все праздники вечера проводили, песни пели, танцевали. А теперь что, за стол сядут, стопку за стопкой наливают, вот и всё веселье. Не умеете вы теперь жизни радоваться.

— Может, повода для радости теперь меньше стало?

— Эк сказанул! Да теперь только жить да радоваться! А радоваться всегда надо уметь. На германском фронте, бывало, пули вокруг свистят, мины рвутся, а мы — пехота, известное дело, первые в атаку с винтовкой наперевес. Бежим или ползём, лица у всех аж зелёные, а всё одно со смехом, с шутками да прибаутками. Тем и выжили. Я вообще счастливый был. Один раз в окопе граната рядом упала, откатилась и разорвалась. А представь, что бы от меня осталось, если бы сразу сработала. Господь Бог меня спасает.

— В Бога верите?

— А как же! У меня вон в шкафу и иконки есть. А за стол я не сяду, пока не перекрещусь. Не зря говорят, что Господь не допустит — свинья не съест. Дважды меня Бог спасал. И братик мой младшей жену попросил иконку ему зашить в одежду, когда с Гитлером воевать пошёл. Молодых-то уж всех к той поре позабирали, уже и на пятом десятке мужики воевали. Вот и мой брательник с ими. Шинель, писал, вся прострелена, а самому ни царапинки. А потом сослуживец отписал, что в бане фронтовой его и накрыло, когда иконки на теле не было. Вот как тут не верить?! И венчались мы с Наденькой, как положено, и потому прожили счастливо. А ты сам-то крещёный? Нет? Надо окреститься обязательно. Господь помогать будет крещёным.

— Да теперь как-то не принято это.

— А зря! Я вот жизнь, считаю, счастливо прожил. И в армии много служил, и на руководящей работе потом был, а главное, чтобы к людям уважение имелось. Человеком надо быть всегда! Нам ведь всего досталось. И в гражданскую нас, неграмотных, куда ткнут, туда и идём, а на чьей стороне правда, и не знаем. Это уж потом грамотешке подучился. А самая главная школа — жизнь. Я ведь как себя сызмальства помню, всё чем-то занят был, всё работал. К ста годам-то всякой работы хватило. Всего досталось…

А отдыхали то как! Соберёмся вечером, девки как запоют на два-три голоса, так заслушаешься.

А воровство возьми. Да у нас на Руси-то даже в городах дома не запирали, если куда уходят. А теперь и в деревнях все на замках, а в городе вообще страх посмотреть. Разве это дело так жить, всего бояться?

— А вы сами-то ничего не боитесь?

— Да как без страха-то жить? Без страха нельзя! Только смерти я не боюсь. Боюсь только, чтобы в лесу где не упасть, а то все будут потом ходить да искать. Лучше бы дома, под образами. Тихонечко бы так заснуть и не проснуться. А там на дороге легковушка остановилась, не Вас ли поджидает?

Вадим глянул в окно — действительно на большаке напротив избы старика остановилась райисполкомовская машина, на которой он сюда приехал.

— Да, за мной. Спасибо Вам за интересный рассказ! Побегу я.

— А чаю-то так и не попили.

— Да ничего, мне и без чаю у Вас понравилось. Даже не заметил, как время пролетело. До свидания, будьте здоровы!

— И тебе, молодой человек, не хворать! И до ста лет расти да без старости! Как хоть звать-величать-то тебя?

— Вадим. Вадим Раевский.

— Ишь, прямо дворянская фамилия-то. Счастливой дороги!