— А почему Вы её цыганкой называете?

— Так она цыганка и есть. Самая настоящая. У нас тут Вер-то и до неё уже четыре было, вот у каждой к имени народ какую-нить прибавку и придумал, чтобы было понятно, про которую речь идёт. А коли она цыганка, так её Верой-цыганкой и стали звать.

— Значит, у вас тут цыгане оседлые живут?

— Вы думаете, есть такие? Чтобы оседлые? Я не слышал. А кроме Веры у нас других цыган нет. Да и эта просто от табора отбилась.

— Потерялась что ли?

— Сбежала. Это уж лет десять тому, как было-то. Табор к нам зимой забрался. Они вообще-то каждую зиму наезжали и раньше. Приедут, дня два поживут и дальше. Выцыганят у людей разного добра, а что худо лежит, так и сами возьмут, без спроса.

— Да что тут у вас брать-то?

— Э-э, не скажи! Зимой у каждого мяса полно. Как морозы начинаются, скотину резать начинаем, у кого телёнок, у кого несколько баранов. Зачем их зимой-то держать? Сена не напасёшься. Кстати, и сена с собой в каждые розвальни по копне выманят. А у кого-то и деньжонок. Некоторые скот-то на продажу держат, а деньги кто на сберкнижку кладёт, а кто и дома хранит. Так что, сам понимаешь. Вон лонешной осенью опять были, так не худо отоварились. Ко мне потом люди жаловаться приходили, я даже список составил, у кого что пропало, да у кого что обманом выманили. Вот Ипатовы — 200 рублей деньгами, у Титовых — свиную ляжку, у Березиных — барана, ну, и так далее. А уж сено никто и не считает, некоторые так загрузились, самим сесть некуда. Да утвари разной — у кого самовар выцыганили, у кого котёл.

Пётр Иванович отодвинул листок с записями на край стола, снял очки.

— И, главное, в милицию жаловаться бесполезно — сами же отдали, добровольно, никто не неволил.

— Извините, а зачем им столько мяса? — наивно спросил Вадим, не понимая ситуации.

— Дак семьи-то у каждого вон какие! И самим на прокорм, и в город на продажу. Они тут по трём-четырём сельсоветам проедут, потом сено возами везут на продажу, мясо опять же. Городские-то, у кого родных в деревне нету, с удовольствием купят. Что там в магазинах-то, кости одни, а тут деревенское.

— Неужели на самом деле никакой управы нет?

— Да как тебе сказать? Года два назад в районе прихватили было, уж больно много денег у женщины одной выманили, а муж узнал, догнал в соседней деревне, мордобой устроил. Они его так отвалтузили, что в больницу попал с переломами. Пришлось дело заводить о нанесении тяжких телесных повреждений. Ну, забрали там то ли двух, то ли трёх цыган, так они всем табором в отделение милиции завалились да такой там гвалт подняли, что те не знали, как от их избавиться. Еле вытолкали. А бабы кричат, мол, куда с малыми детишками на мороз выгоняете, не уйдём, пока наших не отпустите.

— Отпустили?

— А куда деваться-то? Барон в больницу сходил, уговорил мужика заявление забрать, деньги вернули, что-то там ему ещё сверху положили, он и согласился на мировую.

— А как же всё-таки Вера к вам, как Вы говорите, прибилась?

— Да там дело тёмное было. Их же замуж-то рано выдают. Вот и ей то ли тринадцать, то ли четырнадцать лет было, да и жениху столько же. Где-то под Воронежем ейный-то табор был, только они же промеж собой связь поддерживают. Сговорились родители, поженили, а какая семья, когда у мужа женилка ещё не отросла, да и жена — ребёнок? А там то ли барон, то ли свёкор к ней приставать начали — девка-то больно смазливая. Скорее всего, свёкор, от того и шуму большого поднимать не стали, когда сбежала. У их цыганки-то тоже бабы своенравные! Не гляди, что вся власть у мужика, говорят, такие есть, что и мужа кнутом отходить могут. Вот, поди, свекровка-то как раз такой и оказалась. Они тогда у нас в деревне с ночёвкой останавливались. Ну, вечером-то всё про всех исподволь вызнали, утром пошли по домам, будто бы погадать. А что там гадать, когда про каждую всё знают. Пришли две к Евстолье, а у неё сын и дочка в Мончегорске живут. Карты раскинули да как заахали, беда, говорят, у дочки-то твоей, детушки больные, да и сама в больнице лежит. А причина в дурных деньгах, которыми с тобой за баранов покупатели с району рассчитались. Ну, наплели старухе небыли с целый короб, деньги выманили да и уехали. А по дороге друг по дружке-то и похвастались. А одна из тех гадалок как раз свекровка Веркина была. Девка старуху-то и пожалела. Как уж она те деньги выкрала, не знаю, не спрашивал, а только из соседней деревни прибежала да Евстолье все деньги-то и отдала. А тут и цыгане за ей вернулись. Да как начал свёкор её плёткой охаживать, как начал стегать, девка-то в рёв, а соседский Петруха услышал на дворе у Евстольи крики истошные, прибежал узнать, в чём дело, увидел, как старый цыган девку смертным боем бьёт, сбегал домой за ружьём да как в воздух стрельнет! «А ну, — кричит, — оставьте девку в покое, а то счас порешу всех!» Петруха-то у нас больно горячий! Из второго ствола как саданёт по оградке-то, а ружьё у него кучно бьёт, так две штакетины в щепки. Ружьё перезарядил да на свёкра-то и наставил. «Оставь девку, — говорит, — а то и правда стрельну. По голове бить не буду, по ногам пальну. Всю жизнь инвалидом будешь ковылять». Ну, цыган тот урезонить хотел, мол, ты, парень, в чужие дела не лезь. Это дело семейное, сами разберёмся. А Петруха своё: «Вижу, как вы разбираетесь. Вали отсюда!» Уехали цыгане, а только ночью-то втихую выкрасть девку надумали. А у Петрухи кобель хай на чужих поднял. Петруха опять с ружьём, снова девку отбил. Так она у нас жить и осталась. Сначала у Евстольи за дочку или за внучку, всё по хозяйству делала, а потом, как совсем у нас прижилась, мы её с Петрухой-то и расписали. Я тогда уже председателем был, грех на душу взял, приписал девке два годочка. Вижу, что Петруха к ней прикипел, да и она к ему тоже льнёт. Цыганки они ведь сызмальства приучены мужскую силу чувствовать, защитника, значит, иметь надёжного. Да ладно, заговорил я тебя совсем, пойдём познакомлю, а то бабы скоро на ферму собираться будут, обеденная дойка подходит. Новотельных-то, почитай, больше половины.

Дом у Петра оказался добротным и ухоженным. Палисадник огорожен крашеным штакетником, который едва виднелся из глубокого снега, окна украшены резными наличниками, из трубы, на которую насажен красивый, вырезанный из жести дымник с петухом-флюгером, тянулся в небо лёгкий дымок. Председатель поднялся по ступенькам первым, постучался.

— Да кто там такой вежливый? Заходите! — раздался из-за двери звонкий женский голос.

— Можно к вам? — спросил председатель.

— Ой, Пётр Иваныч, конечно, конечно, какими судьбами? Неужели что-то случилось?

— Да ничего не случилось. Вот гостя к вам привёл. Корреспондент. Аж из самого Ленинграда. Знакомьтесь.

— Раевский, — отрекомендовался Вадим. — Вадим Раевский.

— Вера. А Пети дома нет, на работе он. Мама, гости к нам, иди отдохни. Она там дорожку ткёт. Этих дорожек уже не на один дом хватит, а всё неймётся.

— Дак оттого и неймётся, что вот помру, дак некому будет, придётся ребятишкам босыми ногами по голому полу бегать, — негромко заговорила вышедшая из-за занавески женщина. — Здравствуйте, люди добрые! Проходите, садитесь. Счас мы самовар поставим. Верунька, ну-ко давай, деушка, угли-то в лежанке, поди, уже и нагорели.

— Да мы ненадолго, Фроловна. Не надо чаю.

— Да как же без чаю-то? Что мы не люди, что ли? Не гоже за пустым столом сидеть. Дело-то, поди, к Петру имеется, дак на работе он с раннего утра. Али с пензией моей что решилось? Давно уж бумаги-то писали.

— Нет, Фроловна, про надбавку к твоей пенсии пока ничего не слышно. Сама знаешь, пока там в архивах разберутся.

— Дак эть жалко, эстолько в лесу пласталась, а не засчитали. В войну-то вон как корячились, с утра да до ночи. Глядишь, лишний рубль-то бы и не помешал.

— Да зачем тебе рубль-то? Там если добавят, так не рубль, а значительно больше. Только вам вроде и так хватает, Пётр-то вон как хорошо зарабатывает, да и Вера всё время в передовиках ходит, премии получает.

— Дак это их деньги, а я нешто сама-то не заработала себе на хлебушек? Чо с чужой руки кормиться на старости?

— Да как же с чужой, Фроловна? Сын тебе Пётр-то. Родной. Голодной не оставит.

— А знаю, что не оставит, и Верочка у меня заместо дочери. У других вон и родные-то не такие заботливые. Грех жаловаться, только не чужое прошу, своё, заработанное.

— Да будет тебе прибавка. Не откажут, кто не знает, как ты всю жизнь работала.

— Да я бы и сейчас сиднем не сидела, ежели бы не поясница. В войну-то надорвалась с кряжами, а типерича вот и сказывается. Дак по какой надобности-то к нам, а Пётр Иваныч? Правда, не беда какая?

— Да не беда, Фроловна, не беда. Вот корреспондент с Верой познакомиться захотел. Рассказал я по простоте-то деревенской, что цыганкой она была, вот он и заинтересовался. Не слыхивал, говорит, чтобы цыгане да на фермах работали. Кузнецами, слышал, а чтобы на ферме дояркой, да замужем за русским…

— Да какая же я теперь цыганка? — блеснула чёрными как смоль глазами молодая красивая женщина. — Я уж и забыла, что в таборе жила. Я теперь чисто русская стала. Правда, на деревне всё ещё иногда Веркой-цыганкой называют, так это так, по привычке.

— Пётр Иванович говорил, что Вы до четырнадцати лет в таборе жили.

— Жила, так и что из того? Давно это было.

— Скажите, а ваши Вас обратно не пытались уговорить?

— Да как же не пытались-то? Пытались, конечно. Семья мужа, хотя он мужем мне был только по цыганским обычаям, потому что нас никто бы тогда ещё не расписал по малолетству-то, в первый год два раза приезжала, всё ждали, что одумаюсь, что не примут меня местные. Но я тут сразу как родная для всех сделалась. Никто меня не обижал, бабушка Евстолья вообще за дочку считала. Теперь-то она только на лето сюда приезжает, зиму в Мончегорске у детей живёт, а летом с внуками всей оравой сюда. И папа не раз письма писал, чтобы одумалась. Хотел даже приехать сюда вместе с мамой, но Петя написал, что в гости — милости просим, но Веру не отпустим. Сама-то я неграмотная, у нас, у цыган, девочки вообще редко в школу ходят, ребята по три-четыре класса заканчивают, и то хорошо.

— Как неграмотная? — поразился Вадим.

— Да вот так и неграмотная, — простодушно ответила Вера. — Нет, теперь-то я и читать, и писать умею, Петя с мамой Дусей научили. А в школу не хаживала. Мы же, пока маленькая была, всё с места на место переезжали. Я помню, что то в Белгородской области жили, то в Липецкой, то в Курской. Какая уж там школа, когда всё время с места на место? А теперь я читать-писать умею, так мне и хватит.

— А гадать умеете? — не удержался Вадим.

— Да кто теперь гадать умеет? Ерунда всё это. Вот у меня бабушка была, она умела. Она человека и без карт насквозь видела. Только это очень редко так бывает. Обычно говорят то, что любой человек слышать хочет или чего боится. Каждый, наверное, за детей своих в страхе, как бы с ними чего плохого не случилось, и счастья каждый желает. Девушкам молодым любви хочется, жениха красивого да богатого, женщин стращают, что у мужа кто-то на стороне скоро завестись может, отворот надо делать. Ну, мужиков можно потерей мужской силы напугать да снадобье предложить.

— Извините, а из чего то снадобье делают?

— Да Вам-то что беспокоиться? Молодой же ещё.

— Да я не о себе, — смутился Вадим. — Просто интересно.

— Да из чего готовят, просто так трухи сенной, например, насыплют в полотняный мешочек, и всё. А мужики, особенно, если любовница есть, и рады деньги платить. Ой, да много чего напридумывано, чтобы деньги выманить.

— Вы тоже этим занимались?

— Нет, я же очень молодая была. Нам только надо было галдеть с разных сторон, чепуху всякую говорить, чтобы человек терялся, кого слушать. Вот в это время он и становится беспомощный.

— А гипноз?

— Гипноз тоже очень мало кто знает. Да и зачем? Всё намного проще.

— А дети у вас есть?

— А как же не быть-то? Трое, — заулыбалась Вера. — Старший вот скоро из школы придёт, а малыши вон на горке катаются. Целый день на улице готовы пропадать, в дом не загонишь.

— Цыганская кровь, — пошутил Пётр Иванович.

— Может, и цыганская, — засмеялась Вера. — Но мама Дуся говорит, что и её муж ой как не любил дома сидеть. Зимой по молодости всё норовил на заработки куда-нибудь податься, а потом к охоте прикипел.

— Да уж, редкий день дома высидит. Проснусь, бывало, а его уж митька прял. Зато свежатина всегда в доме была. И рыба, что зимой, что летом. Голодом не сиживали.

— Помню я его, хорошо помню, — вставил Пётр Иванович. — До самой старости такой неугомонный был. А потом как-то враз скрутило, никто и поверить не мог, что так быстро угаснуть можно.

— Прибрался, как-то в одночасье и прибрался, — вздохнула Фроловна. — Это ить кому сколько отведено. Как ни ерепенься, а у каждого свой час назначенный. Другие вон годами болеют, скрипят, скрипят, и ничего, а которые дак махом. Был и нету. Вот и мой так же.

— Вы извините, мне уже на ферму надо, — всплеснула руками Вера. — Вы тут с мамой чаю попейте, поговорите, а мне бежать надо. Там коровы-то, поди уж, все измычались.

— Ой, работяшшая девка досталась моему Петеньке! — похвалила Фроловна. — Ни минуту не посидит, всё чо-то делает и делает, любая работа прямо горит в руках. Уж я-то в ей души не чаю, уж до того люба она мне, хоть и цыганка по крови-то. У нас цыган-то испокон веков не любили. Уж какие они там работяшшие или нет, нам не знать было, а то что вороватые, так и разговору нету. Вот за это их и не любили. На деревне-то, знамо дело, никто чужого не тронет, а эти только и смотрят, где что без присмотра оставлено. А Верочка-то у миня совсем не такая. Её по первости-то наши некоторые сторонились, прямо скажу, побаивались лишний раз привечать. А когда она у магазина трёшник чей-то нашла да продавщице принесла, что наверняка кто-то искать станет, дак по всей округе молва-то про её хорошая и пошла. А Федосья-то, которая трёшник выронила, дак на радостях на все эти деньги ей конфеток накупила. С тех пор никто уж на её ничего худова-то и не думал. А типерь-то уж и не вспоминают люди, что цыганка она. Наша она типерича, деревенская.