Всю неделю Вадиму было не до дневника. Три дня он возвращался из поездок по району уже поздним вечером, усталый, переполненный впечатлениями от встреч с удивительными людьми, после которых хотелось собраться с мыслями, прежде чем делать записи. Какие-то характерные детали быта героев, на первый взгляд незначительные, которые потом могут дополнить картину жизни человека, по совету Василия Дмитриевича, он заносил в блокнот сразу же, ещё в машине, чтобы не стёрлись в памяти, а теперь вписывал отдельные фразы и даже слова, чтобы потом, спустя время, по ним, как по пунктирным линиям, восстанавливать беседу целиком.

Сегодня день выдался суматошным. Очень трудно шла первая полоса. Семёныч обещанную передовую статью сдал только к обеду, связи с почти половиной района не было из-за вчерашней непогоды, оборвавшей провода сразу на нескольких участках линии, в райцентре никаких даже малозначащих событий не произошло и не намечалось, всё более-менее оперативное, годящееся для репортажа, было уже использовано. Выручил Вася, сделав интервью о подготовке к севу с главным агрономом одного из колхозов, куда ездил ещё на прошлой неделе, Вадиму же пришлось делать комментарий главного агронома района о положении с семенами, их наличием, всхожести, проценте протравливания против сорняков.

Из-за этой суеты намечавшиеся на обеденный перерыв поминки Сергея (исполнился девятый день после его смерти) отложили на конец рабочего дня. Вадим почти не пил, и без того на душе было тоскливо, зато остальные, ещё не до конца осознавшие недельной давности трагедию, расслабились по полной. Даже обычно сдержанный Василий Дмитриевич выпил больше обычного, захмелел и начал нараспев читать стихи Николая Рубцова, который именно в это время, пять лет назад, меньше, чем за год до гибели, приезжал на несколько дней в район.

От нахлынувшей тоски, от ещё очень свежих воспоминаний о Сергее, которого, несмотря на постоянно полупьяное состояние, все искренне любили за его отзывчивость и шутки, женщины в голос расплакались, от чего сделалось ещё хуже. Печатник Виктор, которому не налили даже поминальной рюмки, поскольку предстояло печатать тираж, а ограничиваться малыми дозами он не умел, под рыдания женщин встал и, обиженный на всех, ушёл к себе. Вскоре из типографии послышалось равномерное чавкание печатной машины.

По домам разошлись уже около семи. Степанида Михеевна куда-то ушла, Вадим устроился на диване и стал вспоминать вчерашнюю беседу с самым завидным женихом деревни, как прибежала Лиза.

— Вадик, собирайся быстрее, тебя Василий Дмитриевич срочно вызывает.

— Что такое случилось?

— Виктор напился.

— Какой Виктор?

— Да печатник же!

— Буянит?

— Нет, не буянит, сидит у печки и песни поёт.

— А мне что, на гитаре ему подыгрывать?

— Вадик, хватит придуриваться, тираж печатать надо.

— А я при чём?

— Больше некому. Ты один трезвый, потому Василий Дмитриевич за тобой и отправил. Мы уже все разошлись по домам, Евдокия Ивановна пришла дров наносить, видит, Виктор совсем пьяный, вот она Василию Дмитриевичу и позвонила. Он по дороге за мной зашёл, мы же в соседних домах живём. Пришли, точно Виктор уже никакой, а вторая сторона не отпечатана. Только заправил полосы и накачался. Василий Дмитриевич-то тоже сегодня хорошенький, да он и медлительный очень, а я тоже газету никогда не печатала. Бланки, правда, пробовала, но там тираж маленький, так и то браку наделала. А тут почти три тысячи надо напечатать.

— Лиза, ты мне объясни толком, чем я могу помочь. Я же к печатной машине никогда даже не притрагивался.

— Василий Дмитриевич говорит, поскольку ты на гитаре играешь, у тебя пальцы чуткие, ты и печатать сможешь. Ну, пойдём, может, хоть вдвоём сможем.

Вадим быстро оделся, и они с Лизой почти бегом помчались в редакцию. Уже возле крыльца было хорошо слышно, как Виктор, ужасно фальшивя, поёт «Враги сожгли родную хату». Зашли в типографию. Виктор действительно сидел на полу, прислонясь спиной к печке и во весь голос горланил любимую песню. Василий Дмитриевич сидел на стуле и задумчиво смотрел в пол. Допев последний куплет:

Виктор вытянул руку, достал из-за печки недопитую бутылку водки, сделал прямо из горлышка большой глоток.

— Виктор вам никто? Да, никто. Кто я? Ничтожество. Простой работяга, а вот попробуйте без меня обойтись. Вот возьмите и попробуйте. Хоть раз тираж отпечатайте без Виктора, вот тогда и посмотрим, кто у нас Виктор. Ничтожество или незаменимый человек. Они мне рюмку за Серёгу не налили, помянуть хорошего человека не дали. Думали, я водки не смогу купить, чтобы Серёгу помянуть? Да он мне как брат был! Даже лучше брата! Да такого, как Серёга, больше нет и не будет! А вы мне рюмку пожалели, чтобы я его помянул. Эх вы! А я всё равно помянул. Всем назло, потому что человек был хороший. А вы хороших людей не замечаете! И ты, Василий Дмитрич тоже! Я тебя за человека считал, а ты мне рюмку не налил, чтобы Серёгу помянуть. Обидели вы меня! Не буду я с вами больше работать. Где хотите, печатника ищите. А нету другого такого Виктора во всём районе! He-ту! В ногах у Виктора валяться будете, чтобы я не уволился, а я ещё подумаю. Я уже три года в отпуске не был, ни дня на больничном не сидел, всё из-за этой газеты. А вы мне рюмку пожалели. И кто же вы после этого?

— Да уймись ты уже, Виктор! — поднял голову Василий Дмитриевич. — Кто тут тебя не уважает? Я тебя не уважаю?

— Ты? Ты человек. Ты уважаешь. Но за всё время со мной ни разу не выпил. Брезгуешь. Да-a, брезгуешь с Виктором по рюмке выпить. А я тебя так уважаю! Эх, Василий Дмитрич! Василий Дмитрич!

И Виктор начал размазывать слёзы грязными руками.

— Ребята, — обратился Василий Дмитриевич к Лизе и Вадиму, — на вас надежда. Постарайтесь, пожалуйста! Виктор тут штук двести-триста отпечатал, надо хотя бы половину тиража к пяти утра на почту сдать, чтобы по району успели отправить. Остальное в райцентр можно и позднее, когда Виктор протрезвеет.

— Не триста, а пятьсот, — вставил Виктор. — Пятьсот не хотите? А больше не буду, потому что обидели вы меня кровно. Это же надо, за Серёгу рюмку не налили. А он мне как брат родной был. Эх, вы!

И снова затянул: «Враги сожгли родную хату…»

— Василий Дмитриевич, я никогда даже не присматривался, как газету печатают, как эта машина работает. Так что помощник из меня никакой.

— Помощник из тебя хороший получится. Тут ведь помимо печати ещё тираж расфальцевать надо. Очень кропотливая работа. Давайте, ребята, постарайтесь. Лизонька, голубушка, пусть с браком, но тираж надо сдать, иначе ЧП. Можно было бы в Белозерске отпечатать, но полосы везти некому — Дима тоже изрядно набрался. Так что только на вас надежда.

— Да Вы не волнуйтесь, Василий Дмитриевич, мы попробуем. Я хоть газету никогда и не печатала, но попробуем. И Вадик сейчас посмотрит, как устану, может, подменит. Тут, главное, сноровка нужна, успеть лист ровно заправить. Без опыта-то, конечно, браку наделаем.

— Наделайте, наделайте. Я первый разворот не распустил, потом ещё напечатаете, если сможете. Не уважаете Виктора, посмотрю, как вы без Виктора обойдётесь.

— Виктор, шёл бы ты домой проспаться.

— И пойду, а что мне не пойти, я всё равно завтра заявление напишу. Не уважаете меня. Вот и обходитесь без Виктора. Ещё в ногах валяться будете, упрашивать, чтобы остался. В Белозерск много не навозите! Там и без вас работы много.

— Виктор, я тебя по-хорошему прошу, иди домой, не мешай.

— Ох, как ты, Василий Дмитриевич, со мной разговаривать-то начал! Мешаю я вам, а я всем мешаю. Жене мешаю, тёще мешаю, теперь и вам тут всем мешаю. Ничего, я переживу. Об меня все ноги вытирают.

И Виктор снова потянулся к бутылке.

— Виктор, пойдём лучше ко мне в кабинет. Посидим, поговорим спокойно, песню хорошую споём, — поднялся со стула Василий Дмитриевич.

— А что? И пойду. У меня тут ещё осталось, если не побрезгуешь, и по рюмке выпьем.

— Выпьем по рюмке, выпьем. Пойдём, пусть ребята поработают.

— А вот это вряд ли! Кроме Виктора, никто на машине не поработает. Что, думаете, каждый может вот так встать и печатать? Нетушки! Тут уметь надо. Вот Виктор умеет, а больше никто.

— Никто, никто. Пойдём ко мне в кабинет. По рюмке выпьем, песню споём.

Василий Дмитриевич подал Виктору руку, помог подняться, подхватил под локоть и повёл к себе.

— Ну и что будем делать? — спросил Вадим.

— Печатать будем, — откликнулась Лиза и стала снимать пальто. — Ты сначала посмотри, как я делаю, может, потом поможешь, когда я выдохнусь. Я бланки печатала, но там листы маленькие, а тут вон какие. Потом надо будет ещё расфальцевать, то есть разложить на пачки по двадцать штук.

Лиза надела фартук, встала на подмоет и нажала большую чёрную кнопку. Первые листы ложились неровно, заминались, но после десятка испорченных экземпляров дело пошло лучше. Несколько минут Вадим внимательно смотрел за руками Лизы, потом попросил:

— Дай попробую.

— Потом, — не поворачивая головы, ответила Лиза. Вадим ещё какое-то время смотрел, как всё ловчее и ловчее управляется девушка с работой, потом начал раскладывать тираж на пачки. Через полчаса Лиза остановила машину.

— Всё? — спросил Вадим.

— Шустрый какой! — засмеялась девушка. — Тут ещё печатать и печатать, просто отдохнуть надо. Руки с непривычки устали.

— Давай я попробую подменить.

— Ну, на, попробуй.

Хоть, на первый взгляд, дело и было не хитрым, но из десятка экземпляров Вадиму без брака не удалось сделать ни одного.

— Какой ты, оказывается, неваровый, — засмеялась Лиза.

— Какой? — не понял Вадим.

— Неваровый.

— А что это значит?

— А это значит, что руки не из того места растут, — расхохоталась Лиза. — Это тебе не на гитаре струны перебирать, тут сноровка нужна.

— Ох, ох, ох! Какие мы сноровистые стали! Поглядите-ка, сама первый раз к машине встала, а уже заважничала.

— А вот и заважничала, — закокетничала Лиза. — У тебя-то не получается. Иди лучше фальцуй, кулёма неваровая.

— А сейчас что ты сказала? Это можно расценивать как комплимент?

— Ага, комплимент. Дождёшься. Это значит неповоротливый, непутёвый.

— Так уж и непутёвый, — немного обиделся Вадим. — Стоит тут, обзывается всякими непонятными словами. Давай уже печатай.

— Да у тебя и без того ещё вон сколько фальцевать надо. Я же говорю, кулёма неваровая. Поторапливайся, поторапливайся.

И озорно глянув, запустила машину.

Во время следующего перерыва в типографию заглянул Василий Дмитриевич.

— Как дела, молодёжь?

— Всё нормально, Василий Дмитриевич, — откликнулась Лиза. — Вот только если бы помощник был порасторопнее, так ещё лучше было.

И снова озорно посмотрела на Вадима.

— Много осталось?

— Думаю, на полчаса. А Виктор домой ушёл?

— Спит на диване. А вы молодцы! Так выручили, просто слов нет. Прямо расцеловал бы!

— Я не против, — засмеялась Лиза. — А вот Вадима не советую — у него борода колючая.

— А ты откуда знаешь, — не стерпел Вадим.

— Люська рассказывала, — расхохоталась Лиза. — Доволен? Давай лучше работать, помощничек!

— Ладно, не стану вам мешать, пойду почитаю.

Когда тираж был напечатан и упакован в мешки, перевалило уже далеко за полночь. Василий Дмитриевич, всё ещё изрядно пьяненький, видимо, с Виктором пришлось выпить не по одной рюмке, обнимал Лизу, долго пожимал руку Вадиму.

— Какие же вы молодцы! Вы меня от смерти спасли. Ну, не от смерти, а от строгача — однозначно. За срыв газеты головы бы мне не сносить было, это точно. Ладно бы там авария какая на ЛЭП или машина сломалась, а то из-за пьянки. И ведь, по сути, я же её и организовал.

— Так ведь поминки же, — уточнила Лиза.

— А кого это волнует? Поминки не поминки, главное, что пьянка была, в итоге печатник напился, выпуск газеты сорвал.

— Так ведь не сорвал же.

— Это только благодаря вам. А знаете что? Пойдёмте-ка сейчас ко мне домой, посидим, чаю попьём. Такое великое дело сделали!

— Нет, Василий Дмитриевич, у вас семья, дочь разбудим. Жене утром на работу, — возразила Лиза.

— Тогда пошли в кабинет. У меня там заначка имеется. Пошли. Всё равно Виктора одного оставлять нельзя. Ещё немного поспит, потом можно и будить.

— Ну что, помощничек, пойдём? Вы посмотрите, Василий Дмитриевич, помощник-то у меня совсем квёлый. Умаялся с непривычки. Это тебе не на гитаре играть, не на машинке печатать. Вы идите, Василий Дмитриевич, мы сейчас руки отмоем и придём.

Под умывальником долго оттирали ладони содой, потом хозяйственным мылом, снова содой, пока не осталось и следов типографской краски. После этого Лиза прошла в дальний угол, выключила рубильник, и помещение погрузилось в глухую темень.

— Ты где? — послышался шёпот Лизы.

— Здесь я.

— Мне страшно! А вдруг тут мыши есть. Ой! Японский бог, коленом о печатную машину стукнулась, теперь синячище будет. Где ты там, ничего не вижу.

— Да здесь я, у двери.

— Открой дверь, может, хоть в коридоре свет есть.

Но и в коридоре была кромешная темнота.

— Дай хоть руку, тоже мне кавалер.

Вадим нащупал перила, держа Лизу за руку, стал подниматься наверх, в кабинет Василия Дмитриевича. На листе газетной бумаги на редакторском столе стояли три гранёных стопки, бутылка водки, пачка печенья и блюдце с конфетами.

— Ну, давайте за наше безнадёжное дело, которое вашими стараниями было успешно сделано, — сказал Василий Дмитриевич и наполнил стопки.

— Ой, Василий Дмитриевич, не надо мне полную, я сразу закосею.

— Ничего, Лизонька, тебе сегодня можно. Ты просто героическая девушка. Такое дело сделала! Такое дело! А я ведь, знаете ли, не верил, что отпечатаешь. Извини, недооценил. Вот что бы я без вас делал, а? В петлю головой? Спасибо вам огромное! За вас!

И Василий Дмитриевич залпом выпил, немного задержал дыхание, потом взял печенюшку, понюхал её, откусил уголок и стал медленно жевать.

— Ребята, вы даже не осознаёте, какое великое дело сделали. Спасибо вам. А вы чего не пьёте?

— Ну что, помощничек? Выпьем за великое дело? — Лиза снова кокетливо посмотрела на Вадима и точно так же, как Василий Дмитриевич, выпила содержимое одним махом.

Вадиму тоже ничего не оставалось делать, как повторить этот «подвиг». Уже через минуту он почувствовал себя совершенно пьяным. Перед глазами появился туман, звуки стали какими-то приглушёнными, будто через ватные тампоны в ушах. Пришлось сосредоточить всё внимание, чтобы слушать слова благодарности Василия Дмитриевича. Он продолжал сыпать их в адрес своих молодых друзей, которые его так выручили.

— Ну, молодёжь, допиваем и по домам. Завтра отсыпаемся с чувством хорошо исполненного долга.

— Сегодня, — поправила Лиза.

— Да, уже сегодня.

Василий Дмитриевич взялся за бутылку.

— Василий Дмитриевич, я уже совсем пьяная, мне больше не надо, — запротестовала Лиза.

— Ну, не оставлять же зло, — сказал Василий Дмитриевич.

— Тогда мне только чуть-чуть. Вы — мужчины, вам можно.

— Хорошо, Лизонька. Нам по полной, тебе остатки. Редактор разлил остатки водки так, что получилось у всех почти поровну.

— Нет-нет, — снова запротестовала Лиза. — Давайте я вам отолью.

Она наполнила стопку Вадима почти до краёв, Вадим как-то безучастно смотрел и пьяно улыбался, потянулась к Василию Дмитриевичу, но он протестующе подставил ладонь:

— Я сегодня уже и так много выпил. Придётся вам не только Виктора, но и меня домой под руки тащить.

Допили, закусили печеньем. Странное дело, но вторая стопка будто отрезвила Вадима. Сошла пелена, прорезался слух, зато Василий Дмитриевич и Лиза показались ему совсем пьяными и почему-то смешными.

Василий Дмитриевич принялся тормошить Виктора. Тот почти сразу проснулся, начал осматриваться по сторонам.

— А почему я здесь? — спросил он. — Ничего не помню. Василий Дмитриевич, мне же ещё тираж печатать надо. Сколько там времени?

— Тираж вон Лиза уже отпечатала, пока ты тут права качал да про незаменимость свою распинался. Как видишь, не бывает у нас незаменимых. Так что никто у тебя в ногах сегодня валяться не станет.

— Это Вы о чём, Василий Дмитриевич?

— А о том, дорогой ты мой, что вчера ты предсказывал, будто сегодня мы все у тебя в ногах валяться будем, потому что ты такой незаменимый.

— Правда что ли? Вот дурак! Вот дурак! Вы простите меня, Василий Дмитриевич, если я и правда так говорил. Сдуру, спьяну сморозил.

— Говорил, говорил, — беспощадно поддакивал редактор. — Вон молодёжь тому свидетели.

— Простите, Василий Дмитриевич, я ведь как выпью, совсем дураком делаюсь. Не держите зла, пожалуйста! — и Виктор рухнул перед редактором на колени.

— Ты мне брось тут это, не барышня я, чтобы у меня в ногах валялись, прося прощения, — отвернулся Василий Дмитриевич. — Мы с тобой вчера всё выяснили.

— Вы меня уволили? Простите, Василий Дмитриевич! Больше такого не повторится.

— Да куда же тебя уволишь? Ты у нас незаменимый, — продолжал редактор. — Это мы у тебя в ногах теперь валяться должны, упрашивать, чтобы не увольнялся. Ты ведь вечером именно это говорил.

— Простите, Василий Дмитриевич! Простите дурака, а? Простите меня, ребята!

— Да ладно, — миролюбиво сказал Василий Дмитриевич. — Мы с тобой вчера уже и мировую выпили. Так что забыли.

— Правда? Ой, спасибо Вам, Василий Дмитриевич! Спасибо огромное! Никогда больше не повторится! А у вас там ничего не осталось? Похмелиться бы мне, хоть глоточек.

— Вон на полу твоя бутылка стоит. Посмотри, может, и есть что.

Виктор наклонился, поднял стоявшую возле дивана бутылку, поболтал в руке, услышав негромкий плеск, допил остатки прямо из горлышка.

— Ох, вот теперь хорошо. Так Вы уж простите меня, Василий Дмитриевич! Что хочете для Вас сделаю, только не увольняйте.

— Да сказал же тебе, что не уволю. Вон Лизе спасибо говори, она тебя подменила. Ну что, Лиза, пойдём домой? Нам с тобой по пути.

— Нет уж, Василий Дмитриевич! Довольно мне и одного женатого, а то, чего доброго, ещё Вера Васильевна приревнует, глаза мне повыцарапывает. Вы уж вон с Виктором идите, а мы с Вадимом тут приберёмся, да он меня через парк и проводит.

— Ну, дело молодое, как знаете. Ещё раз спасибо вам, что выручили. А Вера у меня женщина умная, не приревнует. Да я ей, собственно, и повода никогда не давал. Пошли, Виктор. Где там твой полушубок?

— Да в типографии, поди, где же ещё ему быть.

Лиза за несколько минут убрала со стола, положила в шкаф печенье и конфеты, убрала в ящик стола стопки, выбросила в мусорную корзину пустые бутылки.

— Ну, вроде всё. Пошли, помощничек, проводи девушку до дома, а то в парке темень кромешная. Ты иди вперёд, там, внизу, свет включи, а я тут закрою всё.

Вадим спустился на первый этаж, щёлкнул несколько раз выключателем.

— Похоже, лампочка перегорела.

— У тебя спичек нет?

— Нет. Я же не курю.

— Тогда стой там, руку мне подашь, чтобы я не навернулась.

Лиза выключила свет, наощупь закрыла дверь в кабинет редактора, повернула в замке ключ, стала спускаться по лестнице. Вадим вытянул вперёд руку и через минуту в ладонь ему упёрлась грудь девушки.

— Ну чего ты сразу лапать-то? Думаешь, если пьяная, так всё можно? — прошептала Лиза.

— Да я же не нарочно, ты сама наткнулась.

— Не нарочно он. Все вы мужики такие: только и ждут удобного случая, чтобы помацать. Помоги лучше дверную ручку найти.

Зашли в типографию. Вадим, несмотря на темень, сразу же нащупал на вешалке возле двери своё пальто. Лизиного не оказалось.

— Вот чёрт! — выругалась девушка. — Виктор, что ли, пока одевался, куда перевесил.

И рубильник мне в темноте не найти, опять обо что-нибудь шваркнусь. Вадик, ты где?

— Здесь я.

— Помоги пальто найти.

— Ты вроде его на резальную машину положила.

— Ой, правда! Совсем забыла. Японский бог! Опять коленом стукнулась. Вадик, ты где, дай хоть руку. Да сам тоже осторожнее, не ушибись.

Вадим вытянул руку, малюсенькими шажками пошёл вперёд и тут же наткнулся на Лизу.

— Опять ты лапаешь, — зашептала Лиза.

— Да не нарочно же.

— Не нарочно он. Второй раз и всё не нарочно, — шептала девушка. — Уж хоть бы не врал.

Лиза не отстранялась, Вадим не убирал руку.

— Думаешь, всё можно? — прошептала девушка.

— Ничего не думаю, — упрямо возражал Вадим. Он стоял в нерешительности, не зная, что делать дальше. Хмель кружил голову, рядом была красивая девушка, его рука касалась её груди. Вадим вытянул другую руку, взял девушку за плечо, потянул к себе.

— Думаешь, пьяная дак? — повторила Лиза, но сделала шаг навстречу. Вадим наклонился и губами нащупал её губы. Лиза правой рукой обняла его за шею.

— А ты и вправду хорошо целуешься, Люська не соврала.

— Она что, так тебе и сказала?

— Да успокойся, пошутила. Но целуешься ты и вправду хорошо. Нежно так, аж голова кругом. Я никогда в жизни с бородатым не целовалась. Как увидела тебя в первый раз, так и подумала, что интересно было бы с тобой поцеловаться.

— Опять шутишь?

— Нет, правда-правда, — шептала она. — Я знаю, что я дура, что это тебе рассказываю. Это потому что пьяная. Я бы трезвая никогда не призналась. А я тебе нравлюсь?

— Ты очень сексапильная девушка.

— А зачем ты меня так обозвал?

— Я не обозвал, это я комплимент сделал.

— Ничего себе комплимент! Каким-то ругательным срамным словом обозвал, и говорит, что комплимент.

— Ничего и не ругательным. Сексапильная — это значит, что девушка обладает сексуальной привлекательностью, направленной на привлечение внимания мужчины.

— Это что, проститутка что ли? Я же говорю — ругательное.

— Да нет же! — поспешил успокоить Вадим. — Ну, например, когда у девушки пухлые губы, как у тебя, тонкая талия, большая грудь, длинные стройные ноги, густые волосы.

— Ну, это всё про меня можно сказать, — согласилась Лиза.

— Вот я и говорю, что ты очень сексапильная, то есть очень привлекательная.

— Лучше Люськи?

— Люся — совсем другое. Она привлекательна своей непосредственностью, неиспорченностью.

— Я что, по-твоему, испорченная, да?

— Я совсем не это хотел сказать. Ты именно сексапильная. Ты красива своей женственностью. А Люся ещё ребёнок.

— Она всего на год меня моложе.

— Понимаешь, у тебя уже жизненный опыт. Ты женщина.

— С чего ты взял, что я женщина?

— Ну, ты же с Аликом…

— Что я с Аликом? — зашептала Лиза. — Что я с Аликом? Алик, когда я сюда на практику приехала, на меня сразу запал, ухаживать начал. Ну и что, что женатый? Любой девушке приятно, когда ей знаки внимания оказывают. Да, мне нравится, когда парни за мной бегают, когда за мной ухаживают, когда меня ласкают. Когда просто любуются мной. Вот я, кажется, и влюбилась. А ты на меня даже ни разу не обратил внимания.

— Неправда! Я тебя сразу заметил. Но меня Сергей предупредил, что ты занята, что у тебя с Аликом роман.

— Не будем о нём. Я сегодня действительно пьяная, я не знаю, что говорю, что делаю. Ты же через неделю уедешь. Поцелуй меня ещё раз, мне, правда, понравилось целоваться с бородатым. Это так необычно…

Она прильнула к Вадиму всем телом. Правой рукой он начал гладить её упругую грудь, левую опустил на талию, потом ещё ниже. А ещё через минуту они лихорадочно раздевали друг друга, бросая одежду прямо на пол.