— Людей интересных, говорите? — переспросила парторг Мария Васильевна. — Да много у нас тут интересных. Вон хоть Валерочку нашего взять. Интереснее некуда! Первый парень на деревне, самый завидный жених, только уж застенчивый больно, так холостяком и живёт.

— И сколько ему лет?

— Да уж под тридцать. Да, если хотите, я с ним прямо сейчас и познакомлю. Он тут недалеко живёт.

— Может, ушёл куда?

— Да куда же он уйдёт? Без ног-то.

— Как без ног? — спросил Вадим.

— А вот так и без ног. В шесть лет полиомиелитом переболел, так ножонки-то расти и перестали.

— И что, так сиднем и сидит всю жизнь, как Илья Муромец? Из дома не выходит?

— Да не сидит, он и школу закончил, и в ПТУ на сапожника выучился. Я тогда в школе работала, он у нас самый прилежный ученик был. Лучше всех парней учился. У тех ведь, дело понятное, и по дому после школы дел много, и побегать на улице хочется. А ему чем заняться? Вот книжки разные и читал. Да и, надо отдать должное, мать с ним много занималась. Уж ей-то досталось! Отец от них ушёл, когда Валерочке ещё и трёх лет не было. Мужики тогда нарасхват были, вон сколько после войны вдов-то осталось! Да и молодые уже подросли, тоже замуж хотят. А он мужик видный, с фронта пришёл, вся грудь в медалях. Кобель был, каких свет не видывал. Но у нас-то тут много не накобелируешь, все на виду, да и бабы деревенские по большей части в строгости себя держат. Вот он в город и уехал, сначала говорил, мол, на заработки, а потом женился там, алименты исправно посылал, пока в новой семье свои дети не народились. А потом так, от случая к случаю, всё больше по праздникам на подарки. В деревню в отпуск приезжал, у него же родители здесь жили, только Варвара к себе домой его не пускала, чтобы новая жена, говорит, ничего не подумала. А когда Валерочка инвалидом сделался, так он и сам на этом краю деревни не показывался. Виноватым себя считал, что это Бог его через сына таким образом наказал. Чтобы всю жизнь вину свою за то, что семью бросил, мальчонку сиротой оставил, осознавал, значит. А Валерочка ничего, вырос, зла на отца не держит. Да тот уж после смерти родителей давно и не показывается. Жив ли хоть, никто и не знает.

— А как же он в школу ходил, если без ног? — спросил Вадим.

— Да как ходил? Варвара утром лошадь запряжёт, его на руках из дома вынесет, весной да осенью — в телегу, а по снегу — в розвальни, в школу привезёт, опять на руках занесёт, за парту посадит и до вечера. А потом таким же макаром домой. Так все годы на руках его и выносила. А уж как он, бедный, в городе в ПТУ маялся, я даже и не знаю. Только Варвара его потом домой привезла, красным дипломом всем хвастала. Мог бы, наверное, и в городе работу найти, и общежитие бы инвалиду дали, только как там одному? Как на работу добираться? Как домой, как в магазин ходить? А тут все заботы на материны плечи. Только не подумайте, он у нас очень самостоятельный. Ужас как не любит, когда его инвалидом считают. Всё сам, всё сам. А уж после смерти матери так и подавно. И огород посадит, и по дому всё переделает. Да вот мы уж пришли. Проходите во двор-то. Ишь, как у него всё вычищено-то! Снег не просто с дорожки откидал, вымел начисто.

Мария Васильевна открыла дверь в сенки, прошла вперёд, постучалась.

— Да входите, не заперто. Кто там такой вежливый?

— Здравствуй, Валерочка! Это я корреспондента к тебе привела. Знакомьтесь.

На лавке за столом с валенком в руках сидел крепкого телосложения парень в майке, перед ним лежало шило, необычной формы нож и ещё какой-то инструмент. Вадим представился и пожал протянутую сильную руку.

— Валера. Вы присаживайтесь, я сейчас чай сделаю. Как раз самовар скипел.

— Не надо, Валерочка, не беспокойся, — заотнекивалась Мария Васильевна. — Мы к тебе ненадолго. Гость, может, и посидит, а у меня столько дел, столько дел!

— Мария Васильевна, да когда Вы ещё ко мне в гости зайдёте! Подождут дела, посидите немножко, а то я уж совсем соскучился. Всё один да один. Вчера вон Наташа забежала, валенки принесла подшить, так хоть дело появилось. Завтра Марина-библиотекарша обещала зайти, книги обменять, а то эти я все уже прочитал.

Парень, опираясь руками на широкую лавку, выдвинулся из-за стола, ловко сполз на пол, выдвинул обитую тканью с какой-то, скорее всего, ватной подкладкой широкую доску на колёсиках, уселся на неё, оттолкнулся, подкатил к шкафу и начал доставать из него чашки, сахарницу, тарелку с румяными булочками.

— Да не хлопочи ты так, Валерочка! Не знаю, может, Вадим Альбертович и проголодался, я, дура старая, не догадалась угощение предложить, а мне и правда некогда.

— Ничего, ничего, Мария Васильевна! Я хоть с вами за компанию тоже чаю попью, а то всё один да один. А одному даже и есть не хочется, никакого аппетита нет.

— Ну, если только за компанию. Самовар-то давай я на стол принесу, а то тебе неловко.

— Да что Вы, Мария Васильевна! Я уж привык сам всё делать.

Валерий несколько раз переставил по полу самовар от печки, потом водрузил его на стол, ловко закинул тело на лавку и принялся разливать чай.

— Вот молодец у нас! — похвалила Мария Васильевна. — Шесть лет уже, как мама умерла, он всё сам делает. И огород сажает, и вон гляньте, Вадим Альбертович, камин сам сложил. Виданое ли дело: в деревенском доме и вдруг камин. У нас тут к нему потом все, как на экскурсию, ходили.

— Да в книжке одной по домоводству увидел, понравилось, решил тоже сделать, — скромно пояснил Валера. — Дело-то нехитрое оказалось, когда все чертежи есть.

— Да ведь мыслимое ли дело, камин сложить. Это же вон аж под потолок подвести кладку-то надо было.

— А я сначала со стула, потом со стола, так и сложил.

— Да у нас ни один мужик бы до такого не додумался.

— Да тут потом многие ходили расспрашивали, что да как. Я книжку дал, изучали, только вроде никто больше и не стал делать. Мол, баловство это. Вот лежанка — дело другое. Там и полежать можно, а тут что? Только сиди да на огонь смотри. А сидеть некогда.

— Ой, да зимой вечерами как засядут, да как засмолят, дак по пачке пока не выкурят, и не разойдутся, — упрекнула земляков Мария Васильевна.

— Так это они в компании, за разговорами, а мне что делать? Сижу, на огонь смотрю, думаю.

— Жениться тебе, Валерочка, надо, вот о чём думай.

— Что Вы, Марья Васильевна! Какой из меня жених? Без ног-то. Кому такая обуза нужна?

— Ой, да за тебя любая пойдёт! Да если ты — обуза, тогда кто у нас тут лучше-то есть? Вот ведь не пьёт, не курит, умный, добрый, — начала нахваливать Валеру Мария Васильевна. — Да где такого другого жениха ещё сыскать можно?

— Что это Вы меня, как будто невесту, нахваливаете?

— Да не нахваливаю я, правду говорю. Вот напишет Вадим Альбертович про тебя в газете, девки письмами завалят. Жалко, если увезут в район или куда ещё. Как мы тут без тебя жить-то будем? Он ведь всей деревне обувь чинит. Вон станок токарный по дереву сам придумал, сам и смастерил.

— Ну, не всё сам, — заотнекивался Валера. — Там сварные работы мужики в мастерской делали.

— Да что там мужики? Конструкция твоя, идея твоя, им только и осталось, что по твоим чертежам уголки отрезать да сварить вместе.

— Нет, они ещё и электромотор приделали. В домашних условиях мне бы не сделать было.

— Да ладно тебе скромничать! Не сделать бы ему. Да он у нас такие вещи теперь на этом станке делает, диву даёмся, откуда у парня выдумка берётся. В каждом доме его поделки имеются. И для кухни разные вещи, и так сувениры разные. А табуреточки какие делает! У себя вон ни одной не осталось, все раздал.

— Так ведь людям в радость. Почему бы и не подарить?

— Вот-вот! Всё раздаривает. Ни копеечки, ни с кого не взял ни разу, а сам-то не больно богато живёт. Велика ли пенсия?

— А мне хватает, Мария Васильевна. И потом мне тут столько продуктов приносят разных, кто молоко, кто творог, кто масло, кто пироги. Сегодня вон Надежда пирогов испекла, первым делом мне принесла.

— А как не принести-то? Ты у нас один такой бессребренник. Тоже всем сколько добра делаешь. У нас тут, если у кого ботинки прохудились или сапоги резиновые, все к Валерочке идут. Мужики и то несут валенки подшить, хотя самим много ли ума бы надо. Дратву сделать да вечерок поковыряться.

— Некогда им, — стал оправдывать земляков Валера.

— Да полноте, некогда. Вон вино хлестать дак время есть, а валенки подшить — некогда. Сетки вон вяжет рыбакам. Тоже за так отдаёт.

— Так они же мне нитки капроновые приносят, тетиву опять же. Мне только и делов-то, что связать да посадить. Зато у меня рыба свежая всегда. Жарю, солю, вялю… Часто пироги рыбные приносят, потому что печь я так и не научился.

— И не за чем, Валерочка! Вот женим мы тебя, молодуха пироги печь станет. Ты только посмотри, сколько у нас тут девок-то красивых да хозяйственных! Не упусти своё счастье! А то скоро все по городам разбегутся, одни старухи только и останутся. Так на всю жизнь бобылём и останешься, как Веня Длинный. Веня — это у нас тут мужик один есть. Не в себе. Он и родился таким, все надеялись, что вырастет, дак поумнеет. Хоть работу какую деревенскую справлять сможет. Нет, так полоумным всю жизнь и прожил. Причём чем старше становится, тем хуже. Теперь вон и памяти совсем не стало, не узнаёт никого. Лопочет всё что-то на своём языке, как иностранец, да на пальцах показывает. За такого-то кто пойдёт, кто себе на шею такой хомут надеть осмелится. Добро бы ещё, как мужик силу имел. А то сказывают наши, кто его в бане-то моет, что у него там и хозяйства-то только нужду справить. Вы уж простите, Вадим Альбертович, за подробности такие. У нас тут, в деревне, секретов нету, все всё друг про друга знают. Жалеют, конечно, Веню, и дров ему запасут на зиму, и в доме у него прибирают, и кормят. Конечно, потому как сам-то он ничего не может.

— Вот, Мария Васильевна, я и не хочу, чтобы за меня какая добрая да красивая из жалости только и пошла, чтобы обузой быть.

— Ой, Валерочка, да тебя-то что жалеть? Ты вон какой самостоятельный да хозяйственный. Он и картошку сажает, и морковку, и свёклу с капустой. И капусту сам солит. Сам воду на полив из колодца достаёт. И в баню наносит, и сам истопит. Представляете, каково? Ведро с места на место переставляет, пока до места не доберётся. Потом обратно таким же макаром. И дрова в дом так же.

— Так мне как иначе-то? Я уж с детства приспособился, так мне и не трудно совсем. Вот в лес бы сходил, да через ручей не перебраться: мостика там нет. Два бревна перекинуты с берега на берег и всё. Я было пробовал, но понял, что никак. Так и вернулся обратно. Да и тропка там неровная, особенно через болото.

— Да тебе любой грибов-то да ягод даст, зачем самому канителиться?

— Да у меня и грибы есть сушёные, и ягод всяких припасено. Наверное, больше, чем у Вас, Мария Васильевна.

— А поди и больше! Мне самой тоже в лес-то сбегать порой и времени нету. И по хозяйству дела, и на работе всякого хватает, да ещё вот парторгом выбрали, так совсем времени не осталось.

— Возьмите у меня клюквы или брусники. У меня много.

— Нет, Вы видали, а? Он же мне ещё и ягоды предлагает!

— А что тут такого? У Вас нету, а у меня — полно. Возьмите, Мария Васильевна. От чистого сердца предлагаю.

— Да знаю я, что от чистого сердца. Спасибо тебе, Валерочка, добрая ты душа! Есть у меня и клюква, и брусника. И морошки две банки варенья в подполе стоят.

— Тогда не знаю, что Вам и на гостинцы предложить.

— Да какие гостинцы, Валерочка? Это ты извини, что с пустыми руками к тебе пожаловала. Не то что не подумала, а на работе меня Вадим Альбертович застал, его и пошла провожать, а дом-то у меня, сам знаешь, в другой стороне.

— Извините, Валера, а что Вы сейчас читаете?

— Да что принесут, то и читаю. Но библиотекарь уже знает мои предпочтения, поэтому приносит то, что мне нравится. Недавно вот Фёдора Абрамова читал. Очень нравится. Прямо как про нашу деревню пишет. Читаю — и будто наших деревенских перед собой вижу. Мне про военные годы мама много рассказывала, как они тут жили. Вот читаю «Братья и сёстры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом» — и даже слёзы иногда на глаза наворачиваются. Ну, прямо про наших пишет. Я некоторых по маминым рассказам аж в лицо узнаю, до того точно описано. Хоть и не про нашу деревню, а про архангельскую. Бунина приносила «Тёмные аллеи». Как раз недавно в библиотеке появилась. Некоторые рассказы по два-три раза перечитывал, до того понравились. Очень душевные. «Митькина любовь», например. Вы читали Бунина?

Конечно, Вадим читал Бунина. И не только «Тёмные аллеи». У отца были ещё дореволюционные издания, но Вадим почему-то не захотел рассказывать об этом, чтобы не являть своё превосходство перед этим простым деревенским парнем, с детства обречённым передвигаться на самодельной каталке.

— Трагическая история, — сказал он.

— Вот я такого никак понять не могу. Чего ему не хватало? Ну, любил, ну, до безумия. Но ведь при этом и сам не ангелом был, если уж на то пошло. А тут получается, сам, что хочу, то и делаю, а вот ему девушки должны быть верными. Недавно у вас в редакции, говорят, парень тоже застрелился. Тоже из-за любви?

— Не знаю, — честно признался Вадим. — Мы в тот день утром с ним долго разговаривали, ни словом про любовь не обмолвился. Просто говорил, что жизнь не удалась, смысла не видит. Но про самоубийство даже никакого намёка не было. А через три часа и застрелился.

— Тоже не понимаю. Чего ему не хватало? Ноги-руки на месте, голова варит. Я читал его заметки, очень хорошо писал. По-доброму. Мало кто так хорошо пишет.

— Да, — согласился Вадим. — Хорошо писал, читалось легко. И рассказы у него тоже хорошие были. Вы их читали, только он под псевдонимом Саша Серый публиковался.

— А почему под псевдонимом? — поинтересовался Валерий.

— Не знаю. Может, не хотел, чтобы его корреспонденции про жизнь реальную и рассказы о жизни выдуманной читатели каким-то образом объединять могли. Может, и по другой какой причине, мы с ним об этом не говорили. Да, собственно, мы и знакомы были всего ничего. Я ведь сюда в район на практику недавно приехал. Из Ленинграда.

— Из Ленинграда, — задумчиво протянул Валерий. — Читал, что очень красивый город. В журналах фотографии видел. Вот бы побывать когда!

— Побываете ещё, — поддержал Вадим.

— Хорошо бы! Только куда я там без ног-то? Затопчут меня в толпе со своей каталкой. Да и в музеи, поди, с ней не пустят. Видел на фотографиях в журналах, какие там в музей очереди стоят. Кому мы там, инвалиды, нужны?

— Ну, тут Вы не правы! Знаете, какой у нас в Ленинграде народ душевный! Вас бы даже без очереди пустили.

— Нет, мне без очереди не надо. Я бы лучше, как все.

— Да уж, он у нас такой, гордый. Не хочет, чтобы его каким-то образом выделяли, чтобы жалели, — вставила Мария Васильевна.

— А чего меня жалеть? Здоровьем не обижен, дом у меня есть, люди вокруг живут добрые, душевные. Чего ещё желать?

— Жену тебе надо желать, Валерочка, — вернулась к своей теме Мария Васильевна.

— Ох, Мария Васильевна, опять Вы за своё. Говорил же я, что не хочу кому-то обузой быть, чтобы со мной, с инвалидом, из жалости жили.

— Да брось ты дурью голову-то забивать. Кто у нас тут тебя за инвалида-то считает? Ну и что, что ног нет, зато руки золотые и голова вон как варит! Надо тебе, Валерочка, жениться, надо.

— Вы, поди, уж и невесту мне приглядели?

— А если и приглядела? — с вызовом сказала Мария Васильевна. — Я ведь тебе, своему самому любимому ученику, худую не присоветую. Ну да мы тобой об этом потом поговорим, не при чужих людях.

Пока шла эта полушутливая перепалка, Вадим ещё раз внимательно осмотрел дом, чтобы запомнить какие-то детали, которые потом могут оказаться полезными при написании материала, отражая черты характера героя публикации. Заметил на стене возле камина цветную картинку, на которой были изображены длинные стройные женские ножки. Точно такие же картинки были на упаковках входивших в моду колготок, что привозил отец матери из заграничных командировок. Непонятно, каким образом такая упаковка могла попасть в глухую деревню, чтобы оказаться в доме у безногого инвалида. На другой стене вырезанная из «Огонька» или журнала «Советский Союз» и помещённая в самодельную рамку красовалась длинноногая дива в ярком закрытом купальнике, возле кровати тоже в самодельной рамке была ещё одна длинноногая красавица.

— Ладно, Вы, Вадим Альбертович, ещё побудете тут, а то мне давно пора по делам бежать?

— Нет, я тоже пойду, пожалуй. Спасибо Вам, Валерий, за угощение, за общение!

— Да чего там пообщались, и не поговорили совсем. Понимаю, что Вам тоже, наверное, некогда тут со мной рассусоливать. Заезжайте, когда время появится. Буду рад!

— Спасибо!

Мария Васильевна попрощалась и вышла за дверь, а Вадим у порога остановился и спросил:

— Скажите, Валерий, а какая у Вас самая большая мечта?

— Самая-самая? Мне бы по лесу погулять, по деревне пройтись, как все, на своих ногах. Хотя бы разок! А самая главная мечта, ещё с детства, с ребятами в футбол поиграть. Только понимаю, что это всё из области фантастики. Знаю, что за границей какие-то протезы делают, но они же всё равно, наверное, на культи крепятся, как у фронтовиков, у которых на войне ногу по колено оторвало или даже выше. А у меня и культей-то нету, так что какие уж там протезы! А в футбол сыграть очень хочется, пусть не в нападении, а хотя бы на воротах. Только Вы об этом в газете не пишите, а то засмеют деревенские.

— Не буду писать, хотя не думаю, что кто-то над такой мечтой смеяться стал бы.

— Да я тоже не думаю, но на всякий случай. Не пишите. Ладно?