— Здравствуйте! Мне бы Алексея Кондратьевича Буркова.

— Это я и есть.

— Очень приятно! Вадим Раевский, я из газеты.

— Будем знакомы! А это жена моя — Марина, — представил хозяин.

— Вы ведь художник?

— Да как тебе сказать? Завклубом я. Ну, рисую немножко. Фамилия обязывает.

— Что-то я не помню художника Буркова.

— Бурковы есть. Геннадий, Григорий — это из современных, я же имею в виду русского классика.

— Не знаю, — признался Вадим.

— Ну как же? А «Бурлаки на Волге», «Грачи прилетели»?

— Это Саврасов.

— Так я же и говорю, что однофамилец. Ну, почти. Он Саврасов, я Бурков. Всё одно, что бурый, каурый, что сивка-бурка, что савраска. Зато по имени-отчеству мы полные тёзки. Классик тоже был Алексей Кондратьевич.

— Вот теперь всё понятно, — заулыбался Вадим.

— По говору слышу, не из местных? Да и по одёжке тоже видно, что не здешний.

— Не местный, — согласился Вадим.

— Не из Ленинграда, случаем?

— Из Ленинграда.

— То-то слышу родное что-то в голосе. А что сюда занесло? Тоже по этой причине? — и художник щёлкнул себя по горлу.

— Почему тоже? — спросил Вадим.

— Так ведь я тоже больше половины жизни в Ленинграде прожил, а потом сюда жена перетащила. К себе на родину. Говорит, может, хоть в деревне пить не будешь.

— Помогло?

— A-а! Свинья грязи найдёт… — расхохотался новый знакомый.

— Да ладно тебе на себя наговаривать, — встряла в разговор жена. — С этим делом давно кончено.

— А мне, может, вспомнить приятно, — продолжал ухмыляться художник.

— Да уж, было бы что вспоминать. Добро бы хорошее, а то…

— Во так всегда! Слова сказать не даст, а мне, может, просто пококетничать хочется.

— Ладно, кокетка, веди гостя в дом, что на холоде-то человека держать? Вы уж извините, у нас не хоромы. Впрочем, всё, как у всех.

Но в доме было совсем не как у всех. Практически все стены оказались завешаны картинами. На большинстве из них были пейзажи со старенькими, уже вросшими в землю домами с продавленными временем крышами и подслеповатыми окнами. Было несколько портретов. Скорее всего, автор изобразил на них своих односельчан в их обыденной, а не праздничной одежде. У женщины из-под платка выбивалась прядь волос с ранней проседью, на щеке виднелся след сажи. Но даже в таком будничном виде выглядела она довольно красиво, и потому Вадим задержался на ней взглядом дольше, чем на других картинах.

— Нравится? — спросил художник.

— Да! Очень.

— Это соседка наша. Я когда ей работу показал, она на меня так обиделась, что две недели на приветствия не отвечала. Ты, говорит, зачем меня опозорил, в таком неприглядном виде выставил, будто я неряха какая. Потом помирились, но от подарка отказалась напрочь. Так теперь у нас в доме её портрет и прописался. Явно навсегда.

Пока хозяйка хлопотала на кухне с самоваром — этим, как давно уже понял Вадим, обязательным атрибутом деревенского гостеприимства, он рассматривал произведения. Вадим не любил беглого взгляда, как это делали многие посетители музеев, ему нравилось рассматривать полотно в деталях, делать шаг назад, смотреть под разным ракурсом, особенно, если произведение было написано маслом. Вот и сейчас он внимательно рассматривал небольшое полотно, на котором был изображён покосившийся домик с изгородью из жердей и несколькими голыми, а может, и засохшими от старости берёзами перед окнами, небольшим ещё не замёрзшим ручьём с деревянным через него мостиком. Явно, это было предзимье, когда морозы ещё не ударили, а снегу уже навалило. Что-то очень знакомое показалось Вадиму в этой работе.

— Саврасов?

— Нет, я. Вон у нас за деревней этот дом стоит, но ты прав, очень похоже на саврасовский зимний пейзаж. Вижу, кое в чём разбираешься. Тоже из «репинки»?

— Нет, я в ЛГУ на журфаке учусь. Просто мы с родителями часто ходим в музеи, на выставки. А Саврасов мне очень нравится.

— Обычно только бурлаков на Волге да грачей знают.

— Наверное, потому что именно по бурлакам рассказывают о непосильно тяжёлой жизни в дореволюционной России.

— Да у Алексея Кондратьевича и деревенские пейзажи не больно радостные.

— Пожалуй, да, — согласился Вадим и продолжил рассматривать работы случайно подвернувшейся экспозиции художника. — Это всё Ваше?

— А кто же ещё тут может выставиться? Мои, конечно.

— Просто талантливо! — не сдержался Вадим от похвалы.

— Э, молодой человек, такими словами бросаться не следует! Талант, может, у одного на миллион, а то и пореже встречается. Скорее, способности. С этим определением я спорить не стану. Приятно, что и здесь кто-то тебя может оценить. Так-то у нас тут за баловство мою живопись считают.

— Не все, не все, — возразил Вадим. — Вишневский о вас очень лестно отзывался, Василий Дмитриевич тоже ценит.

— Василий Дмитриевич — это редактор?

— Да.

— Замечательный человек! Эрудит, каких теперь редко встретишь. Хотя, может быть, в городах их много, но здесь практически нет. А в городах я давно не бывал. Как сюда переехали, так я дальше райцентра и не ездил. Да и туда пару раз в год, если уж по какой надобности. Даже на выставки не езжу. Работы свои отдаю, грамоты за них каждый раз выписывают, но потом с председателем их пересылают, потому что сам за ними не езжу. Не интересно. Состязаться не с кем. Там настолько низкий любительский уровень, что мне за авторов просто неловко, если не сказать — стыдно. Просто у нас разные весовые категории: я же всё-таки профессионал, хоть «репинку» закончить и не довелось. С четвёртого курса выперли.

— За что?

— Да за что художника выпереть могут? Известное дело — за пьянку. Мы ведь помаленьку не умеем. Уж накатить так накатить! Гулять так гулять! Обычно одним днём не обходилось. А как загуляешь, так и зачёты побоку, и про экзамены забудешь. Ну, терпели, терпели, а потом терпелка кончилась, и выперли. К тому же я ещё имел неосторожность стихотворение одно написать. Ну, не стихотворение, так, баловство, текст рифмованный, но среди студентов пошло по рукам. А кто-то и настучал. Вот так после очередного загула декан вызывает, стишок этот на тетрадном листочке кем-то переписанный показывает: «Твоё?». Я вижу, почерк не мой, да я никогда на тетрадных листках и не писал. Если уж что и сочинял, то, как подобает художнику, на альбомном листе. «Нет, говорю, не моё». «Как не твоё? — взвился декан. — Ты хоть смелости наберись признаться, если напакостил». Смотрю на текст, буквы округлые, явно девчоночьи, у меня почерк совсем другой, читаю, а нет, моё. Текст мой. Ну, признался, я же там никакой крамолы не осознавал. Стишок так себе, на мой взгляд, безобидный. А кто-то политику узрел. Ну, и всё. Отчислили.

— А что за стихотворение?

— Интересно?

— Интересно, за какие стихи тогда могли отчислить.

— Ну, слушай. Я его с тех пор на всю жизнь запомнил.

Хорошо, что тогда ещё ЛТП не было. Теперь бы точно туда упекли или в психушку. Так что мне повезло. Просто отчислили. Устроился на работу художником-оформителем, но подолгу на одном месте не получалось. Как хороший заказ закончишь, деньги большие получишь или халтуру какую хорошую сделаешь, так и понеслось. Друзей-приятелей полно, у некоторых уже мастерские свои, как забуримся, так на несколько дней. Пьянка, девочки восторженные — а то: художники гуляют, таланты, престижно же с художниками знакомиться. Один раз на работе прогулы простят, второй. А на третий предлагают заявление по собственному. Особенно, если что-то грандиозное не начато. Так с одного завода на другой и переходишь. И что смешно, мы этак по кругу, бывало, и ходили. Одного пьянчужку выгонят, другого на его место берут. А где трезвенников наберёшься? Нету таких среди нашего брата. А когда я на «Ливиз» попал, знаешь, водочный завод на Синопской набережной, недалеко от моста Александра Невского, вот лафа началась! Пей, сколько хочешь. Вот только выносить нельзя. И главное, чтобы на своих ногах проходную миновал. Непосильно трудно там было работать — больно уж соблазн велик. Но я целых два года продержался. Научился маленькими дозами в течение дня принимать. Зато за пять минут до конца работы накачаешь себя до самого горлышка, и как домой добираешься, уже не помнишь. Но пару раз в вытрезвитель попал, уволили.

— Нашёл, чем хвастать! — встряла в разговор жена. — Добро бы, чем хорошим.

— Ну, ты знаешь, родная моя, чем мужики друг другу могут хвастать? Только победами на любовном фронте да пьянками. На любовном фронте какие могут быть победы, когда вечно пьяный? Только безоговорочная капитуляция в виду полного бессилия оказать хоть какой натиск. Так что одна тема у пьющих и остаётся — кто сколько выпил, а если ещё и с кем из известных, так вообще уважуха.

— Вот-вот! Как будто известные не такие же люди. Ой, с кем он только не пил, пока в Ленинграде жили. Известный не известный, а все одинаковые алкаши, скажу я Вам. Ничем не лучше простого работяги. Так же до поросячьего визга напиваются. Я хоть своего домой чуть не на себе таскала, а от многих известных жёны давно отступились. Да и не натаскаешься.

— Ты у меня вообще золотая женщина! — похвалил Алексей. — А что сюда вырвала, так и вообще заслуга неоценимая. Честное слово, не знаю, что бы я сейчас в Ленинграде делал. А может, уже и в живых бы не было. По пьяному делу мало ли что могло случиться.

— А здесь Вы как оказались?

— Да я же говорил, жена у меня из этих мест. Вытащила меня как-то сюда в отпуск, а тут как раз завклубом вакансия, и фельдшер требуется. Ну, мы подумали-подумали, да и сорвались. Что нас в Ленинграде держит? Комната в коммуналке? А тут домик вот этот купили, обустроились, корову завели. В деревне без коровы никак нельзя!

— А дети там остались?

— Да мы только здесь детей завели. Там с моими пьянками не до детей было. Да и какие бы дети уродились? А тут сына родили, потом дочь. Пока ещё в школу ходят. Дочь про «репинку» мечтает, по моим стопам хочет, а сын на инженера.

— Давайте-ка к столу, — позвала хозяйка, успев во время разговора мужчин принести самовар и собрать на стол разную снедь. — Вот пирога рыбного отведайте. Лёша сам наловил.

— У нас тут озеро есть. Между прочим, удивительное озеро! Так километра полтора в диаметре, вроде бы и ничего особенного, но иногда вдруг ни с того ни с сего вода куда-то уходит. Вечером сети поставим, утром они на тине лежат. Дня два, бывает, воды нет, потом снова вернётся. И так по несколько раз за лето.

— А зимой?

— Да кто же его знает? Может, и зимой такое бывает когда, только подо льдом не видно. Но мы же сети ставим, не замечали, чтобы вдруг подо льдом пустота была. Видимо, только летом такое случается. Говорят, под землёй с большим озером соединяется. А уж как оно из нашего воду высасывает, уму не постижимо. Зато как вода вернётся, столько крупной рыбы появляется: и лещи килограмма на два-три, вот такие, — Алексей Кондратьевич широко развёл руки.

— Да ладно тебе хвастать-то! Прямо уж и такие, — возразила жена. — Что-то я не помню, чтобы ты таких домой приносил.

— Я не приносил, но мужики рассказывают, попадаются.

— Такие же врали, как ты. Только бы прихвастнуть.

— Ну, пусть поменьше, но действительно крупные. И судаки, и щуки. Говорят, однажды здесь щуку выловили на шестнадцать килограммов. Это сколько же она жила? Наверное, ещё при царе завелась. Так у неё будто бы даже мох на спине вырос от старости. Голову высушили и в район в краеведческий музей сдали. Не видел там?

— Не заметил.

— Может, и врут, а может, в Вологду передали. Там народу больше бывает. Голова, конечно, впечатляет, но лучше бы чучело было сделать. Шестнадцать килограммов! Это, надо думать, метра на два с половиной в длину. Не меньше. Представляешь, залез в воду искупаться, а там чудище огромное пасть разинуло. Со страху обделаться можно.

— Фу, — отмахнулась Марина. — Ну, какой ты пошляк. Обязательно об этом за столом надо было сказать.

— Да, я думаю, нашему гостю это аппетит не испортит. Не испортит?

— Нет, всё нормально. Но зрелище действительно не из приятных. Извините, вот Вы говорили, что Вас сразу заведующим клубом приняли. Но на этой работе, как я понимаю, ведь не только плакаты рисовать надо.

— Плакаты само собой. Знаешь, сколько их требуется? На каждую ферму — показатели надоев и боевые листки, в мастерские — наглядную агитацию, в библиотеку и клуб — обязательно. В контору колхозную и сельсовет — тем более. А мне что, трудно лозунг про решения партии на красном материале написать? Пара пустяков! Правда, однажды конфуз случился. Я Доску почёта сделал, как полагается, силуэт Ленина в левом углу, а какая-то шишка из области по району решила проехаться. Увидела портрет Ленина, похвалила, потом спрашивает, мол, где заказывали. Председатель наш и говорит, что у нас свой художник имеется. Она и спрашивает: «А разрешение рисовать Владимира Ильича у него имеется?». Тот чуть не сел. Какое, мол, разрешение? А такое, говорит, что на изготовление портрета вождя особое разрешение в области надо получать. А только точно сказать не могла, кто там такими разрешениями ведает. Ну, председатель обещал обязательно всё разузнать, Доску почёта тут же снять велел до получения документа. А как дамочка уехала, обратно повесили. Только мне наказал вождя больше в наглядной агитации не изображать.

— Это что, правда есть такое постановление?

— Не видел, не знаю, но дамочка та очень уж уверенно про него говорила. Значит, видимо, есть. А что касается культурно-массовой работы, так здесь же полно талантов. У нас тут несколько гармонистов живёт. Сам я ни на одном из музыкальных инструментов не играю, но ведь и в театрах много бывал, и на концертах, так что с этим делом проблем не возникало. Мы тут народный театр создали, бабушки наши русские народные песни поют, наряды старинные из сундуков достали.

— Да ты лучше, чем рассказывать, пригласи человека на концерт, — предложила Марина. — У нас в субботу как раз концерт запланирован. Вон уже и афиши везде развешаны.

— Спасибо за приглашение, но боюсь, не получится. Очень уж далеко вы от райцентра живёте.

— Это точно! — согласился Алексей Кондратьевич. — Но в этом и свои плюсы есть. В том числе и в культуре. Агитбригада к нам редко ездит, артисты из области тем более не бывают. Вот свои и выступают с охотой. А как же! Людям ведь хочется себя показать, использовать возможность для творческой самореализации. И дети, глядя на взрослых, на сцену тянутся. Тем более, что учителя практически все в самодеятельности участие принимают. Так что культура у нас тут не в загоне. Так у себя в газете и напиши.

— Обязательно напишу, хотя концерта и не видел.

— А Вы на репетицию оставайтесь. У нас каждый вечер репетиции. Это людям больше для общения надо, чем для самосовершенствования.

— Я бы с удовольствием, но мне уже собираться надо. Скоро, наверное, машина придёт. Мне два часа времени давали на общение с вами.

— Что, и в разговорах лимит?

— Получается, да. Просто меня попутчиком взяли, так что под их график подстраиваться необходимо. Спасибо вам за гостеприимство, за интересный разговор. Рад был познакомиться!

— Ленинграду привет! Когда туда наведаться думаете?

— Да я скоро насовсем поеду. Здесь я всего лишь на практике.

— Тогда, тем более. А чтобы не забывал, вот тебе картина на память. Заметил, что понравилась.

Алексей Кондратьевич снял со стены тот самый пейзаж с присыпанной снегом избушкой, который Вадим рассматривал дольше остальных.

— У Саврасова, помнится, деревьев изображено больше, и не речка незамёрзшая, а что-то типа заводи. Но сходство, согласен, огромное. И по содержанию, и по манере исполнения. Но великим мастерам, я считаю, и подражать не грех. Хотя у большого художника должен быть свой почерк, чтобы его с другими не путали.

— Извините, но у меня нет столько денег, чтобы заплатить за эту работу, — засмущался Вадим.

— Чудак человек! Да кто же про деньги разговор ведёт. Говорю же, подарок на память о нашем знакомстве.

— Это очень дорогой подарок, я такой принять не могу.

— Да у нас тут работы Алексея в каждом доме и не по одной, — вступила в разговор Марина. — Берите, не обижайте отказом.

— Понимаешь, Саврасова при советской власти очень популяризировать стали, потому что он царскую Россию якобы убогой изображал. После революции это приветствовать стали, зато теперь мои работы именно за это же и критикуют, мол, депрессивно получается, безрадостно, а нужно отражать, как советский народ светлое будущее строит. А эта натура у меня на краю деревни. Я новую напишу, даже лучше этой. Бери, бери. Не стесняйся. И мне приятно, что моя картина в Ленинграде будет. Вроде как моё возвращение, только уже в виде работы. Бери!

— Спасибо вам огромное! Это действительно бесценный подарок.

— Да ладно тебе — бесценный. Вот завтра же, если солнечный день выдастся, пойду и новый пейзаж сделаю. С того же места и напишу. Правда, снегу теперь побольше будет, чем осенью. Очень рад, что в хорошие руки работа попала, что знатоку досталась.

И художник крепко пожал Вадиму руку.