Надежда прибежала с обеда вся в слезах. Не заходя в типографию, поднялась в редакцию и с порога огорошила:

— Сергей застрелился!

Села на свободный стул и разрыдалась.

— Какой Сергей? — переспросил Алик.

Николай Семёнович поправил очки, посмотрел по очереди на всех, потом снял очки, стал протирать платочком стёкла и, близоруко сощурившись, ещё раз обвёл всех взглядом:

— Как застрелился?

— Да, господи, наш Сергей. Наш Сергей застрелился. Там сейчас как раз милиция работает. Народу уже собралась целая куча.

И в голос зарыдала.

— Надежда, ты толком объясни, что к чему, — вдруг осекшимся голосом попросил Алик.

— Да я сама ничего не знаю. Там чуть не вся милиция собралась, народищу куча сбежалась. Бабка Тося причитает во весь голос. Скорая приехала. Идите уж хоть кто-нибудь, может, ещё чем помочь можно.

— Ты объясни толком, куда идти, — взял себя в руки Алик.

— Да за баней он, прямо за бабкиной баней и застрелился. Люди с обеда шли, увидели, что лежит кто-то. Подошли, а там кровищи! Весь снег в крови. Кто-то побежал скорую вызывать, но милиция раньше прибежала. Они-то совсем рядом ведь. Может, выстрел услышали или как. Да идите же, не сидите сиднем!

— Надежда, ты точно ничего не путаешь? — спросил, уже одеваясь, Алик. — Там точно Серёжка? Как он мог застрелиться, у него же ни пистолета, ни ружья никогда не было.

— Да почём же я знаю, где он взял! — уже во весь голос закричала Надежда. — А то, что это наш Сергей, я своими глазами видела.

— Вадик, ты идёшь? — спросил, обернувшись от порога, Алик.

— Да-да, конечно, — вскочил Вадим и, схватив пальто и шапку, бросился следом за Аликом.

Николай Семёнович всё так же сидел и растерянно протирал стёкла очков, надевал их, тут же снимал, начинал протирать снова. Трудно сказать, о чём он думал в эти минуты. Скорее всего, о том, что теперь в райкоме ему будут долго пенять на слабую воспитательную работу в коллективе среди коммунистов и беспартийных. Самоубийство! Да за все годы, что Николай Семёнович работал тут после института, он не помнит, чтобы кто-то в районе добровольно уходил из жизни. Погибали часто. Обычно по глупости и по пьяни, но чтобы поднять руку на себя! Да ещё не рядовой колхозник или лесоруб, а заведующий отделом редакции! Органа райкома партии и райисполкома! Пятно на репутации газеты, позор! За это редактора запросто могут снять с работы. Может, тогда он, Николай Семёнович Кузовкин, наконец-то, станет редактором? Хотя в отношении редактора могут ограничиться строгим выговором с занесением. Да и ему выговор тоже влепить могут. А как же? В одном кабинете работали, а не досмотрел. Выпивал Сергей постоянно, а он, коммунист, заведующий отделом партийной работы, с этим смирился, не сигнализировал, мер не принимал. Да, при таком раскладе, если редактора и снимут, то найдут кого-то на стороне, а ему, Николаю Семёновичу, тоже будет несдобровать. И это ещё хорошо, если не заведут уголовного дела по статье «Доведение до самоубийства», ведь не известно, что Сергей мог написать в предсмертной записке. Кстати! Предсмертная записка! Есть ли она? И что в ней написано? Наверняка есть, обычно люди что-то пишут перед тем, как добровольно уйти из жизни. Может, в столе оставил?

Николай Семёнович встал, открыл верхний ящик стола Сергея, там была куча всевозможного мусора вплоть до корочки давно засохшего хлеба и пробок от винных бутылок, но никакой записки не лежало. Ничего похожего на предсмертную записку не обнаружилось и в других ящиках письменного стола. Если бы она была написана, думал Кузя, она бы лежала сверху, там же были исписанные крупным почерком покойного листы бумаги с текстами недавних корреспонденций, а в самом нижнем ящике — перевязанная ленточкой пухлая канцелярская папка с надписью «Тупик на магистрали».

— Значит, он мог оставить записку дома, — подумал Николай Семёнович и стал спешно одеваться. Через десяток минут он уже был возле дома бабы Тоси, у которой квартировал Сергей. Кузовкин специально не пошёл короткой дорожкой через парк, чтобы миновать толпу народа у места самоубийства, а отправился по улице. Вошёл в сени, вежливо постучался, но на его робкий стук никто не отозвался, и Николай Семёнович нерешительно потянул дверь на себя. В прихожей никого не было, зато в горнице, где за столом сидел следователь, а в сторонке на стульях молча расположились Алик с Вадимом, раздавался плач бабы Тоси:

— Да ведь он мне был, как сыночек родной! — говорила она сквозь слёзы. — Такой обходительный всегда был. Такой вежливый. Ну, попивал, конечно, дак кто типерича не пьёт? Он, сердешный, тоже прикладывался. Но бранного слова никогда не слыхивала. Посидит со мной вечерком, поговорим, а потом уйдёт на свою половину и пишет, пишет… Другой раз проснусь среди ночи, у ево свет горит. Думаю, заснул, а лампочку выключить забыл, загляну, а он сидит и пишет. Ой, до чего парня жалко! И что ему не жилось на этом свете? И умный, и обходительный, и мать свою всё жалел, что из-за него второй раз замуж не вышла. Мол, боялась, что отчим пасынка обижать станет. А красавец-то какой! Да захоти, дак девки бы за им кучей бегали. А он тольки смешки всё с ими, да так смешками дело-то и кончалось. Свою вологодскую забыть не мог. И что парню не жилось? Ума не приложу.

— Антонина Игоревна, скажите, откуда у него ружьё взялось? — спросил следователь.

— Дак откуда взялось? Оттуда и взялось. Деда это моего ружьё. Уж лет пять вон в углу на гвозде висело. Как дед помер, так и висело. Я сама-та ружья ой как боюсь, дак и не касалась даже. Обои лонись переклеивала, дак и то, вон Марья-соседка его с гвоздя снимала. Серёженька тут на днях про ружьё спрашивал, исправно ли, а я откуда знаю. Говорит, друзья на охоту зовут, на лося лицензию взяли, дак по насту, мол, завалить думают. Ну, я и сказала, что после смерти деда не трогала, да и он сам-то года два на охоту не ходил. Ноги болели, дак какая охота? А патронташ полный патронами держал. Там и на дичь патроны были, и на зверя разного. Там и новомодные патроны-то были, бумажные. Ему Николай, сын-то наш, из города привозил целую пачку. Только дед говорил, мол, баловство это, из картона патроны делать. Он тольки настояшшие признавал и сам заряжал.

— Скажите, а Сергей ружьё осматривал, боеприпасы?

— Дак откуда я знаю! При мне не трогал, а может, когда без меня, и смотрел. Што такого-то? Не украл ить. Он чужового-то отродясь бы не взял. Хороший был парень.

И опять расплакалась.

— Скажите, Антонина Игоревна, а он никакой записки не оставил? Или, может, что говорил Вам перед самоубийством? — вклинился в разговор Николай Семёнович.

— А чо бы он мне говорить-то стал? Што стреляться задумал? Дак эть про такое не говорят. Ежели кто што задумал, дак молча сделает. Да миня и дома не было. Он утром-то ранёхонько ушёл. Я спала ишо. Слышала тольки, как дверь тихонько хлопнула и всё. А потом после девяти вернулся пьяненький уже. На свою половину ушёл, да больше я его и не видела. Слышала, что калабродится, а про записки не знаю.

— Это мы сейчас посмотрим, — сказал Николай Семёнович и сделал шаг в сторону комнаты Сергея.

— Извините, Николай Семёнович, но по правилам я должен осмотреть первым, сказал следователь. — А вы понятыми будете. —

Он встал из-за стола, захлопнул папку, сунул её под мышку и вошёл в комнату Сергея.

— Товарищи понятые, прошу быть внимательнее. На столе покойного лежит листок бумаги, на нём написано: «Простите и прощайте! Мама, будь счастлива! И не осуждай меня — так будет лучше. Никто не виноват. Я сам».

Николай Семёнович протянул руку, но следователь сунул записку в папку:

— Это я должен приобщить к делу. Так, на столе ещё стакан и недопитая бутылка вина. Портвейн «33». Больше ничего нет. Сейчас будем осматривать личные вещи.

— Слушай, лейтенант, зачем в личных вещах рыться? — спросил Алик.

— Положено.

— Тогда без меня. Я в таких делах не участвую. Извините!

Он повернулся и вышел из дома.

Следователь описал личные вещи Сергея, затем снова сложил всё в шкаф и в сумку так же, как они находились до осмотра, предложил расписаться в акте. Николай Семёнович и Вадим расписались и тоже вышли на улицу. Николай Семёнович снова пошёл по улице, а Вадим свернул по тропинке в сторону бани. Там, в нескольких метрах от залитого кровью снега, стоял, прислонившись к дереву, Алик.

— Вот так! Был человек, и нет его. Может, хоть снегом место забросать?

— Не знаю. Можно ли?

— Думаю, можно. Милиция ушла, наверное, теперь уже можно.

Вдвоём забросали затоптанное множеством ног место снегом и пошли по тропке в сторону редакции.

— Ведь вчера мы с ним около семи расстались. Ничего не говорил, ни на что не обижался, не жаловался. Выпили в лаборатории по стаканчику портвейна и у крыльца расстались, как обычно.

— Я сегодня утром с ним разговаривал, — сознался Вадим.

— Где?

— В редакции. Пришёл пораньше, хотел свежие впечатления в блокнот занести, а Сергей уже в редакции над романом работал. Он уже поддатый был, поговорили по душам, сетовал на неудавшуюся жизнь, на бесперспективность, потом допил вино и пошёл домой. Просил Василию Дмитриевичу сказать, что затемпературил. Я сказал.

— Ну, вы где пропадаете? — спросил сразу же, как только вошли в кабинет, Николай Семёнович. — Срочно на планёрку.

— Про трагедию вы все уже знаете, — начал Василий Дмитриевич. — Жалко парня! Ума не приложу, что с ним приключилось. Как бы то ни было, прошу почтить память минутой молчания.

Все встали.

— Прошу садиться. Во всём виноват я, — заявил Василий Дмитриевич. — Я его сорвал сюда из города, я не досмотрел, хотя матери обещал. Через час я улетаю в Вологду. Из Онежска летит самолёт, сделает посадку, заберёт меня. Я сообщу матери, организую там похороны. Ты, Николай Семёныч, остаёшься на хозяйстве. Никакой самодеятельности! Все слышали? Никакой самодеятельности! Никто ничего не знает. Поэтому не надо распускать разного рода сплетни. Только то, что знаем. А знаем мы, что наш товарищ, наш сотрудник трагически погиб. Всё! Я позвонил в промкомбинат, чтобы сделали гроб, обтянули красной материей.

— Красной материей-то зачем? — спросил осторожно Николай Семёнович. — Вот если бы погиб, тогда…

— Он что, жив? — строго, чего Вадим никогда не слышал раньше, спросил Василий Дмитриевич и посмотрел на Николая Семёновича. — Он что, жив, я спрашиваю? Он погиб. Каким образом — это уже дело другое, и не надо по этому поводу никаких рассуждений. Я повторяю: гроб заказал, обитым красной материей. С грузовиком договорился в сельхозтехнике. Здесь — никаких траурных мероприятий, всё будет в Вологде по месту жительства. Соберу его однокурсников, коллег по депо. Придут наши ребята из областных газет и районки. Вася, ты сопровождаешь гроб до Вологды. Вроде всё. Извините, мне надо ехать, чтобы успеть заскочить домой за деньгами. Приказ оформлю потом, сейчас нет времени. Понимаю, что всем тяжело, но сейчас давайте делать номер. Семёныч, Алик, за работу. Вадим, ты тоже подключайся в текущую работу на полную силу. Всё! Я уехал. Да! Алик, заверстай на четвёртую полосу некролог. Трагически оборвалась жизнь нашего коллеги, товарища, хорошо знакомого читателям автора и так далее. Без сантиментов, но достойно. Всем — пока!

— Ну, у нас номер практически готов, — сказал Алик. — На первой полосе дырка осталась. Надо информашку. Вадик, ты сделаешь?

— Попробую.

Вадим придвинул пишущую машинку, вставил листок бумаги, но перед глазами стояла записка Сергея «Простите и прощайте!», а в голове прокручивался утренний разговор. Сейчас, по прошествии всего нескольких часов и случившейся трагедии, можно было понять, что это был крик души, откровенность о безысходности, о бессмысленности жизни разочаровавшегося в ней человека. Но тогда, утром, Вадим не мог себе представить, что тот разговор будет последним.

— Простите и прощайте! — бессознательно напечатал он на машинке, прочитал, отодвинул машинку на край стола. — Извините, я не могу!

Встал и без пальто вышел на улицу, чтобы коллеги не увидели накатившихся на глаза слёз.