Чтобы записать впечатления, пока не стёрлись они в памяти своими деталями, Вадим пришёл в редакцию в половине восьмого. Но в их кабинете уже горел свет.

— Наверное, Евдокия Ивановна забыла выключить, — подумал Вадим и легко, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал на второй этаж. Там уже был Сергей. Он что-то писал своим размашистым почерком и настолько увлёкся, что даже не заметил вошедшего Вадима.

— Привет! Ты что сегодня так рано? Куда-то едешь?

— Привет! Это ты зачем в такую рань припёрся?

— Хочу впечатления от субботней встречи записать, чтобы не забыть какие-то детали.

— А я просто хотел в тиши поработать. Днём с этой суетой никак не получается. Скоро год, как роман начал, а закончить не могу.

— Ты роман пишешь?

— Не знаю, насколько серьёзно, сначала шло хорошо, а теперь вот вымучиваю. Не идёт и всё! Наверное, не дорос. Толку не хватает. Возомнил из себя писателя, а, выходит, зря. Да и не издаст никто такое.

— Обычно, говорят, с рассказов начинают или со стихов, а ты сразу за повесть взялся.

— Я тоже с рассказов начал. Один в журнал «Север» взяли.

— Здорово!

— А что здорово? Обещали в конце года поставить, но уже скоро новое лето начнётся, а рассказ так и не публикуют.

— А почему в своей «Литературной странице» не публикуешь? Я всю подшивку за прошлый год пролистал, не увидел ничего твоего.

— А Сашу Серого видел?

— Так это твои, что ли? Мне запомнился «Звезда из Большой Медведицы». Название, правда, мне показалось слишком откровенным, но рассказ очень лиричный. За душу трогает. Только почему Саша Серый?

— Ну, были же Белый, Чёрный, почему бы не быть и Серому? Тем более, производное от имени.

— Так я там рассказов шесть твоих видел.

— Семь. Из-за рассказов меня Василий Дмитриевич и пригласил сюда поработать. Я же в депо после железнодорожного техникума подался, поскольку с красным дипломом свободное распределение получил. Думал, в своём городе, зарплата хорошая, матери помощником буду, на свадьбу заработаю, женюсь. Четыре года отработал, в городской газете публиковался, а потом мои рассказы Дмитричу на глаза попались. Так я и оказался здесь.

— Места здесь замечательные, и люди добрые.

— Места, конечно, красивые, но это у тебя восторг от первых впечатлений. А ты попробуй всю жизнь здесь прожить! На весь район двенадцать тысяч населения, девять колхозов, леспромхоз, маслозаводик, сельхозтехника да промкомбинат. Тут за год работы не только всех доярок по именам узнаёшь, но и коров по кличкам начинаешь помнить, как ни выкобенивайся, нового не напишешь. Ты почитай информации: доярка Васильева надоила в январе на 10 килограммов молока больше аналогичного периода прошлого года. Доярка Степанова в феврале побила собственный рекорд по надоям на фуражную корову на 30 килограммов. Ивановская ферма вышла на первое место среди коллективов ферм района. Колхоз «Заветы Ильича» на неделю раньше срока закончил подготовку техники к весеннему севу. И так из номера в номер. Через год работы можно никуда не ездить, потому, что и так всё знаешь, только фамилии да цифры в тексте меняй.

— Да, но то, что какой-то колхоз на неделю раньше подготовку к севу закончил, это же пример для остальных.

— Да какой пример?! — начал горячиться Сергей. — Ладно там плуги, сеялки, культиваторы! Их можно и с осени готовить, что, между прочим, хорошие хозяева и делают, только в отчётах не пишут, потому что осенью сводки с них не требуют, зато по весне могут каждую неделю новые цифры показывать. А трактора после ремонта не стоят, они же работают. Сено вывозят, навоз на поля, лес для новостроек с вырубки колхозного фонда и так далее. А потом во время посевной то один сломается, то другой. Новых-то раз-два и обчёлся, а старьё оно и есть старьё. Так что фикция с этими досрочными ремонтами полная.

— Но люди-то, ты же сам говоришь, добрые.

— Да мы тут об этих людях уже на десять раз переписали. Уже не знаешь, с какого бока и подойти. Ты вот приехал, для тебя все новые, тебе Дмитрич карт-бланш дал, с репрессированными, пленёнными, разжалованными, с колдунами и прочими знакомиться, чтобы потом где-то в журналах опубликовать. А для районки о них нельзя. Табу. Напиши у нас про графа, райком семь шкур с редактора спустит за политическую близорукость. Ты что думаешь, мы тут про них ничего не знали, не ведали? Да всё знали, только написать не можем. А фактура, согласен, очень интересная. О каждом хоть повесть, хоть роман пиши. Да только кто возьмёт? Я не очень уверен, что и ты потом это сможешь где-нибудь тиснуть. Разве что политика со временем изменится, но ты от меня этого не слышал. Я не диссидент, просто иногда начинаешь задумываться, что не всё у нас в стране правильно делается. Хотя можешь и настучать. Глядишь, тебе зачтут, помогут в карьерном росте, а меня всё равно ссылать некуда. И так, как у той финки, вечная ссылка.

— Что-то ты больно мрачно.

— Жизнь, Вадик, такая мрачная. Беспросветная. Вот ты приехал к нам, практику свою отработал и обратно в Ленинград. В следующем году в областной газете практику пройдёшь, потом перед дипломом — в центральной газете или АПН. Университет закончишь, папа поможет устроиться. Если не в АПН, куда-нибудь собкором в Европу или Америку, то в центральную газету. А нам тут пожизненно прозябать.

— Ну, про папу ты напрасно упомянул, он никогда за меня хлопотать не станет. Знаешь, есть такое понятие — русская интеллигенция. Он как раз из её представителей. Белая кость. Он за какого-нибудь своего аспиранта может пороги обивать, если парень того заслуживает, поможет ему на кафедре остаться, диссертацию защитить. Но не в смысле — написать за него, а советами помочь. Это, мне кажется, каждый хороший учитель для своего подающего большие надежды ученика сделает. Но за меня он никогда хлопотать не станет, потому что это ниже его достоинства. Я в школе учился, никто не знал, что сын профессора, и в институте бы не знали, если бы фамилия не была такой звучной.

— Извини, я не хотел тебя и твоего папу обидеть. Мой, мама говорит, тоже очень принципиальный был. Я, кстати, его сделал прототипом своего романа «Тупик на магистрали». Именно принципиальность его и сгубила. Всё правду искал, тоже только за других бился, помочь проблемы решить пытался, а потом что-то сломалось в нём, спиваться начал. Кстати, ты как? Может, по стаканчику?

Сергей открыл ящик стола, достал наполовину наполненный портвейном стакан, поставил на стол.

— Давай, намахнём…

— Спасибо, ты же знаешь, что я по утрам не пью.

— Наверное, и правильно делаешь! А мне надо. Мне с портвейном легче пишется. Пришёл сегодня, стаканчик принял, и так, ты знаешь, душевно стало, так легко писалось, но ты пришёл, сбил с толку. Теперь ещё вот этими разговорами душу разбередил. Ну, будь здоров!

— Серёж, ты говоришь, отец спиваться начал, потому что не мог людям помочь. Ты тоже по этой причине пьёшь?

— Старичок, ты что, меня воспитывать хочешь?

— Да ты что! Просто хочу понять, отчего люди пить начинают.

— Отчего? Да от разных причин, думаю. Одни от безделья, другие от безысходности, третьи — чтобы расслабиться. И чаще не из-за физической усталости, а душевной. Как там новомодное слово есть? Релаксация, что ли? Что-то типа — снимать напряжение.

— Есть такое слово в английском.

— Значит, я правильно сказал? Вот и у меня, видимо, эта самая релаксация требует допинга. Уж явно не от безделья! Ты уже понял, какой тут режим напряжённый. Нас по штату девять человек должно быть вместе с радиоорганизатором и фотокором. Фотокора где взять? В Доме быта фотограф в несколько раз больше получает, и никуда ездить не надо. А если по деревням поедет, да ещё летом, когда гостей полно, так вообще богатеем станет. Тут вон покажешься с фотоаппаратом, со всех сторон с просьбами: кому детишек на память сфоткать, кому на паспорт надо, кто всей семьёй на карточку сняться хочет, потому что на лето дети с внуками приехали. Конечно, левые деньги, но деньги же! Я на свои деньги химреактивы, плёнку и бумагу покупаю, так что ко мне претензий нет. Хотя могут быть, потому что государственное оборудование использую — фотоаппарат и увеличитель.

— А почему штат не набрать? — задал наивный вопрос Вадим.

— А как его наберёшь? Думаешь, тут на каждом шагу люди с божьим даром встречаются? Их много, конечно, но, если человек, к примеру, картины рисует, это не значит, что он и в газету писать будет так же красиво. С грамотёшкой здесь плоховато. А специалистов никто в редакцию переманить не разрешит. Есть у нас агроном Руфина, и пишет нормально, но у неё муж механик, и если её в редакцию перевести, надо мужа тоже в райцентре устраивать. А это значит, что сразу двух специалистов из колхоза забирать. А кто вместо них? Есть учительница русского языка и литературы, молодая, не замужем, тоже хорошо пишет, особенно стихи, но ей свои положенные по направлению три года отработать надо. Да и, опять же, райком не разрешит сюда перевести, потому что в посёлке детей учить будет некому. Вот такая ситуация. Это нас Дмитрич через обком сюда собирал, потому что надо было газету новую открывать. Вот так впятером и работаем, а летом отпуска начнутся. Вообще не продохнуть. Вот зимой ездим, блокноты заполняем, потому что весной тут за шестьдесят километров с ночёвкой ездить придётся. Да ещё по дороге пару раз то грузовик ждать, то за трактором в деревню бежать. Дорог практически нет. Да и летом, если дожди, тоже далеко не уедешь. Весной и осенью машина на прикол ставится. Дмитрич пытался в комитете по печати мотоцикл выпросить. Для сотрудников нельзя, оформили заявку, что тираж на почту доставлять на чём-то надо, дали грузовой мотороллер. А на нём только по райцентру за вином ездить. Да и то не в леспромхозовский магазин, там на дороге в песке застревает.

— Ты говоришь, жениться собирался.

— Да это я так, больше для красного словца. Хотя, правда, невеста была. Ну, не невеста, но девушка, в общем. До свадьбы дело не дошло. Сюда она из города ехать отказалась, а может, разглядела во мне неудачника. Через полгода за другого замуж вышла.

— Почему неудачника? У тебя же тут всё хорошо. Завотделом, тебя Дмитрич ценит.

— И что из того? Пока не женюсь, в очередь на квартиру не поставят, а не женюсь, пока квартиры не будет. Какая нормальная девушка согласится по чужим углам скитаться? Замкнутый круг получается. И завотделом — тоже мой потолок. Кто меня в областную газету без образования возьмёт? Понимаю, что надо бы учиться, вон и Дмитрич постоянно говорит об этом. Недавно снова разговор заводил, чтобы готовился к экзаменам на заочное в пед. Ну, поступлю, ну, закончу к тридцати годам, а всё равно выше завотделом не поднимусь. Замом меня не сделают, потому что беспартийный, редактором — тем более. А вот в литсотрудники перевести за любую провинность могут. За пьянку, например. Двадцать пять рублей разница в окладе. Так и буду до конца жизни писать про Маню, Дашу да Матрёну, потом про их дочерей, которые пошли по стопам родителей, продолжили династию животноводов. И не смешно, между прочим!

— А я и не смеюсь, хотя династия — разве это плохо? Исстари на Руси хорошие мастера секреты своей профессии как главное наследство детям своим передавали.

— Я понимаю, если это гончар, скорняк, портной, плотник или столяр-краснодеревщик, но в доярки у нас идут те, кто школу на тройки закончил и больше податься некуда. Эти только если штукатурами или малярами в ПТУ в город, в лучшем случае — поварами в заводские столовые. Опять же после ПТУ. Но столько поваров стране не надо. Ребята трактористами в колхозе работают, а девчонкам только на ферму. Вот тебе и вся династия, и все секреты мастерства. Думаешь, старые доярки в восторге от того, что их дочерям приходится на ферму работать идти, вставать на утреннюю дойку в четыре часа, вечером работу заканчивать ближе к полуночи, а днём успеть дома по хозяйству всю работу сделать, детишек накормить, обстирать, к школе приготовить. Вот я, например, ни за что не хотел бы, чтобы мой сын тоже в газету работать пошёл. Про дочь уже и не говорю. Помнишь, ещё Ленин писал, что журналистика — это самая каторжная работа. Вот и я не хочу, чтобы мои дети когда-то на эту каторгу попали. В лесопунктах ещё есть комната для приезжих при конторе, а в колхозах ничего подобного, и не везде на ночь приезжего пускают. Есть у нас одна деревня, то ли староверы, то ли сектанты какие, там чужака в дом не пустят, даже воды не подадут. Люди очень работящие, но скрытные. Говорят, так ещё до революции жили, а кому молятся, и молятся ли вообще, никто не знает. Председатель сельсовета из своих, председатель колхоза — тоже, учителя и агроном с ветеринаром свои. В партию не вступают, пытался райком к ним партийного председателем направить. Едва предлагать стали на голосование, весь народ из клуба ушёл. Так ихнего и оставили. Я там осенью в командировке был. Как раз на бездорожье попал, двадцать километров по болоту пешком прошёл, ночевать в стогу сена пришлось. А холодно уже было, околел как собака. А ты говоришь — люди добрые. Я со зла такого хотел понаписать, а у них всё отлично. Намолот самый высокий, справились вовремя, даже лён без шефской помощи со стлищ подняли. Фермы к зиме отремонтированы, надои высокие, кормов в достатке. Короче — порядок идеальный. А написать не о ком. Никто с чужаком разговаривать не хочет. Тем более, с корреспондентом.

— Может, хлыстовцы?

— Может, и хлыстовцы. А это кто такие?

— Ещё Куприн и Мельников-Печёрский про них писали. Кстати, поэт Николай Клюев — тоже.

— Не читал, — честно признался Сергей.

— Интересно бы познакомиться. Я думал, их уже и нет нигде. Вроде при Никоновской реформе в Сибирь подались как старообрядцы. А оказывается, здесь тоже живут.

— Честное слово, не знаю, кто они, но ехать туда больше не хочется. Там такая тоска! Хотя и здесь не лучше. Тоже тоска смертная! Тоска, когда не видишь перед собой никакой перспективы. Да и в депо было не лучше. Ну, стал бы я там начальником смены, и то вряд ли. Опять же сначала надо было бы в партию вступить, потом институт железнодорожный закончить. Всё равно — потолок. Это у вас там не захотел в одной газете работать, в другую перешёл, с университетским образованием в любой город уехал. Вон в журнале «Журналист» постоянно в разделе вакансии то туда приглашают, то сюда. То в областную газету, то в республиканскую.

— Но ты, же можешь состояться как писатель.

— Ерунда всё это! Писатель районного масштаба. Вот так и буду всю жизнь кропать тексты с потугами на рассказы. Как Кузя наш со своими виршами. Вот перспектива! Два графомана в одной газете. А после смерти будут судачить, называя с иронией непризнанным гением. А какой гений! Просто рядовой неудачник, каких миллионы. Только не все, наверное, так сильно переживают эти свои неудачи. Я же понимаю, что большой писатель из меня не получится. Для этого надо жить, если не в Москве или Ленинграде, то иметь там сильных покровителей, чтобы публиковаться в толстых журналах. Отсюда этого не сделать. Это первое. И второе, даже не знаю, говорить ли тебе… — Сергей отвёл взгляд в сторону, довольно долго смотрел куда-то в угол, потом тяжело вздохнул и продолжил: — Тема у меня не та. Хотя, может быть, и не тема, но название очень неудачное — это точно. Настолько неудачное, что рукописью заинтересовались в КГБ.

— Да ладно тебе! Тоже мне диссидент из медвежьего края, — недоверчиво сказал Вадим.

— Вадик, ты не смейся. Я этого никому не говорил. Был бы ты наш, здешний, я бы и тебе не сказал, потому что дал обещание, что тот разговор останется между нами. Знаешь, если бы это было не до твоего приезда, я бы подумал, что ты никакой не практикант с журфака, а кагэбэшник. Но в том-то и дело, что всё произошло почти за месяц до того, как ты у нас появился. Я даже сначала думал, что тебя прислали последить за мной. Вот ты сам подумай. Приезжает незнакомый человек, которого никто никогда у нас не видел и не слышал, начинает работать в редакции под видом практиканта, а сам года на три-четыре старше студента второго курса. Согласись, есть вопросы.

— Ну… — протянул Вадим, не зная, что ответить.

— Вот то-то и оно, что ну. И писать ты начинаешь не информации, не репортажи с ферм, а ездишь к тем, о ком нам изначально было запрещено писать. Вот ты с кем в районе встречался? Давай считать. С ветераном войны, который был в плену, отсидел за измену десять лет, это раз. С разжалованным и отданным под суд военного трибунала моряком, который потом служил в штрафбате, это два. С репрессированной и сосланной в наши глухие края финкой — три. С потомком известного графского рода — четыре. С каким-то колдуном, который, может быть, тут медленно народ травит. Согласись, что наводит на некоторые размышления. Тем более, после того как со мной капитан-кагэбэшник побеседовал о моём творчестве, в котором увидел упаднические настроения, критику советской действительности.

— У тебя что, действительно — критика советской действительности?

— Да какая критика? Понимаешь, я, можно сказать, про отца своего написал. Был машинистом, потом начал пить, перевели в депо, потом попал под поезд. Сечёшь? С магистрали — в тупик. Я ведь не о том, что наша страна идёт по магистрали в тупик. Я о конкретном человеке, а они в этом антисоветчину усмотрели. А после такого клейма какой журнал хоть что-то моё возьмётся печатать? Сергей Викулов в «Нашем современнике»? Да, его Дмитрич называет совестью нации. Он многим вологодским помог выйти в большую литературу, он не боялся печатать Солженицына, да и того же Абрамова с его деревенскими романами. Тоже, между прочим, не самыми восторженными. Валентина Распутина опять же. Но, я думаю, ему за такие публикации где-нибудь в ЦК или в КГБ постоянно клизму вставляют. Так вот, когда ты приехал, я первым делом подумал, что по мою душу. Тот капитан дал понять, чтобы я осторожнее себя вёл, думал о будущем. Но смотрю, ты ко мне никакого интереса не проявляешь, в стол мой не лазишь — я ведь специально заметки разные делал, чтобы сразу увидеть. Потому и разоткровенничался сейчас. Ну, а если ты всё же и из этих, из разведки, так скажешь потом своим, что не надо на меня время впустую тратить, никакой я не диссидент.

— Да успокойся ты, никакой я не разведчик. И про то, что ты роман пишешь, я только сейчас от тебя узнал.

— Не знаю почему, но я хочу тебе верить. Хотя, согласись, после того разговора с капитаном я теперь тут всех подозревать должен.

— В чём подозревать? — спросил Вадим.

— В том, что в редакции осведомители есть. Понимаешь, про свой роман я никому не рассказывал. Даже Дмитричу. Но кто-то же про него узнал, и не просто узнал, а прочитал. По крайней мере, название. И это название напугало до такой степени, что сообщил в КГБ.

— Почему ты решил, что кто-то о твоей рукописи сообщил в КГБ?

— Ты что, не врубаешься? Я же тебе говорю, что у меня был разговор с капитаном КГБ. Понимаешь? Я даже никогда не думал, что нашей глухомани на несколько районов в Белозерске есть целый отдел госбезопасности. Недавно вызывают меня в военкомат, якобы для сверки данных личного дела. А что там сверять, если я даже в военное время годен только к нестроевой? Ну, прихожу, меня отправляют в кабинет, где сидит молодой мужик в гражданском, представляется капитаном госбезопасности. Ну, о том о сём расспрашивает, потом о моих литературных делах. Я, мол, какие там литературные дела, про вывозку навоза вот да про удои писать приходится. Он и спрашивает меня, а как, мол, роман «Тупик на магистрали»? Когда закончить планируете? Ну, думаю, приплыли! А только чего он этим романом-то интересуется? А он и давай мне вежливо так, ненавязчиво наставления делать, что произведения должны вдохновлять людей на хорошие дела, а у вас герой спивается. Не по-советски это как-то. А где коллектив, где партийная организация, где профсоюз? Они должны помочь человеку в трудную минуту. Ну, и всё в таком духе. И рассказы, что под псевдонимом печатаются, тоже какие-то безрадостные, грустные, на слезу прошибают, а надо, чтобы радоваться заставляли. Вот так поговорили с ним, потом попросил никому о нашей беседе не рассказывать.

— Догадываюсь, что неприятно, — вставил Вадим.

— Неприятно? Не то слово. Погано! Действительно, до того погано на душе стало, что я из военкомата прямо в магазин зашёл, взял две бутылки портвешка и одну прямо в парке из горлышка засадил. Вот кто мог накапать? Дмитрич, тот бы мне сам прямо в глаза всё выдал, если что, таких бы мне люлей навешал, мама не горюй, но никому бы больше ни слова не сказал. В этом я точно уверен. Вася? С одной стороны, этот тихоня, влюблённый романтик только про пассию свою думает. Но с другой — в тихом омуте черти как раз и водятся. Алик? Фиг его знает! Он терпеть мои приколы не может, особенно, когда про его любовный треугольник начинаю подшучивать. Так у нас с ним отношения хорошие, но из-за шуток мог и стукануть. Кузя? Этого, если чем припугнуть, любого заложит. Но пугать вроде было нечем. Хотя я могу и не знать чего-то. Вот и получается, что любого подозревать можно. Ну, не Евдокия же Ивановна, техничка наша! Ладно, Вадик, ты меня извини!

— За что?

— Ну, за то, что за разведчика тебя принимал, за то, что тебя тут своими проблемами загрузил.

— Да ничего ты не загрузил! Просто ты мне, можно сказать, глаза открыл. Я ведь даже не думал, что в таких глухих местах, куда уж точно шпионы не заберутся, поскольку тут им делать нечего, госбезопасность руку на пульсе держит.

— Получается, что держит. Не намахнёшь за компанию?

— Нет, спасибо.

— Я немножко плесну.

— Да ты и так вроде сегодня уже перебрал чуток.

— Ерунда. Не бери в голову.

И Сергей полез рукой под стол, нащупал бутылку, вылил в стакан остатки портвейна.

— За безысходность!

Посидел молча, глядя в окно на сосны, будто прижавшиеся к забору в поисках тепла, потом перевёл взгляд на Вадима.

— Ты извини, старичок, что нагрузил тебя своими думами.

— Да всё нормально, — поспешил ответить Вадим, видя, что Сергей уже изрядно пьян. Значительно сильнее, чем обычно. Таким он бывал лишь к вечеру, когда сдавал все полосы, но теперь, после возвращения Алика, вёрстка газеты его не волновала. Делать же номера даже при половине вакансий было из чего. В любом случае всегда имелся большой запас ТАССовских материалов с хорошими снимками.

— Знаешь, старичок, вот хорошо бы однажды просто заснуть и не проснуться. Но мне всё чаще вспоминаются стихи Есенина: «Не такой уж горький я пропойца, чтобы, мать не видя, умереть».

— Чтоб, тебя не видя…

— Что меня?

— У Есенина: чтоб, тебя не видя, умереть.

— А! Всё равно. Пойду я домой. Скажи Дмитричу, что у меня температура. Мол, по дороге из аптеки заходил, сказал, что денёк дома отлёживаться будет. Про это, — он показал на стакан, — не надо.

— Само собой! — заверил Вадим.

— Тогда прощай! Если на третью полосу чего хватать не будет, там, в столе у меня, возьмите. Только отпечатать надо, я дома от руки написал.

Сергей убрал стакан в стол, нетвёрдой походкой направился к выходу, надевая полушубок, пошатнулся и чуть не упал.

— Да! Набрался Серёжа, — подумал Вадим. — С чего бы это? Неужели действительно так тоска заела? Самоуничижением довёл себя до такой степени? Хотя вполне возможно. Чужая душа потёмки!

Потом в окно долго смотрел, как идёт Сергей по тропинке среди сосен в сторону дома, где вот уже год снимал угол у старушки, которая, по словам Надежды-верстальщицы, души в нём не чаяла.

— Только бы Николай Семёныч ему навстречу не попался, — запоздало подумал Вадим, — а то обсуждений недостойного журналиста поведения на целый день хватит.

Но Кузя в этот день снова прямо из дома отправился в райком получать ЕБЦУ, как острил Алик, расшифровывая аббревиатуру, как ещё более ценные указания. Хотя, может быть, повстречайся он с Сергеем, встреча изменила бы дальнейший ход событий.