— Вадик, с тебя трёшник! — объявил Сергей, едва лишь Вадим вошёл в кабинет, не успев даже снять пальто.

— За что?

— У тебя сегодня первая получка — первый повод, сегодня после обеда Алик приезжает, у него день рождения, второй повод, и третий рубль просто в общую кассу с получки. Традиция, брат, ничего не поделаешь.

— Так ведь получки ещё не было.

— Тоня обычно прямо из дому в банк уходит, так что скоро будет. Не забудь вложиться.

— Кому отдавать?

— Да мне, конечно, я тут у нас по застольям главный.

— Пустили козла в огород, — усмехнулся Вася.

— А что ты имеешь против? Вот скажи, я хоть раз что-то не так сделал?

— Да вроде всегда всё нормально было. А традицию эту, между прочим, именно ты и придумал.

— Если нормально, тогда не возникай! — отрезал Сергей. — И что ты имеешь против традиции? Хорошая традиция! Мы же всегда всё бегом, всё некогда, поговорить толком времени нет, а тут хоть два раза в месяц путём сидим. Вон даже Кузя никогда не отказывается, от коллектива не отрывается, хотя дома ему за пьянку сильно перепадает. Могу голову на отсечение дать, что его дражайшая сегодня к шести встречать придёт. Вот поэтому мы и начинаем раньше. Благо день не газетный, можно хоть с обеда праздновать. Между прочим, коллектив очень хорошо спаивает.

— Хорошо ещё, что никто не спился от этого спаивания, — съязвил Вася.

— Ну что ты всё опошлить хочешь? Вот натура!

— Просто вспомнил, недавно в Литературке было «Ничто так не спаивает коллектив, как коллективные выезды за город». А мы спаиваемся, то есть спиваемся, прямо на рабочем месте.

— Вообще-то на Западе, я читал, такое постоянно практикуют. Корпоратив называется, — вставил Вадим.

— Как называется? — переспросил Сергей.

— Корпоратив. Если не ошибаюсь, понятие ввёл немецкий фельдмаршал Мольтке для офицерской среды, а современные руководители западных фирм рассматривают корпоративную культуру своей организации как мощный стратегический инструмент, чтобы ориентировать все подразделения и отдельных лиц на общие цели и развивать неформальное общение между сотрудниками.

— Головаа-а! Не чета нам — деревенским, — начал паясничать Сергей. — Слушай, где ты раньше был? Давай диктуй, я запишу, а то меня тут пытаются обвинять в том, что я в редакции занимаюсь организацией пьянок. Теперь подведём это дело под научную базу. Нет, честное слово, ты, Вадик, молодец! Такое хорошее дело, можно сказать, узаконил. Осталось только приказ по редакции издать, я бы прямо сейчас его сформулировал, но фиг Дмитрич под таким подпишется. А Кузя, чего доброго, в райком советоваться побежит, мол, не является ли это буржуазной пропагандой с целью идеологического воздействия на неокрепшие умы творческой интеллигенции коллектива редакции.

— Ну, понесло! — недовольно пробурчал Вася.

— А давай прямо сейчас Кузю спросим. Ой, вот лёгок на помине. Доброе утро, Семёныч! Мы как раз про тебя говорим. Я на прошлой неделе в «Правде» вычитал, что на очередной Пленум ЦК готовят в числе других вопрос развития корпоративной культуры. Хотел тебе сразу дать прочитать, но забыл. Да ты наверняка сам видел. Ты же все партийные документы по долгу службы отслеживаешь. Что там будет про корпоративную культуру приниматься? Какое постановление?

— Какое постановление?

— Вот я тебя и спрашиваю, какое постановление ЦК готовится по развитию корпоративной культуры? Ну, Семёныч, ты хоть райкомовским не говори, что таких вещей не знаешь. Не прояви политическую близорукость. Ну а мы уж не проболтаемся. Рубль давай!

— С каких щей? Похмелиться не на что?

— Да на опохмелку, ты знаешь, я всегда найду. Получка же сегодня, не жмотничай.

— Я что, жмотничал когда? — начал обижаться Николай Семёнович.

— Нет, в этом деле ты молодец, всегда коллектив поддерживаешь. А в свете предстоящих новых исторических решений партии по развитию корпоративной культуры тебе самому теперь придётся с нас по рублю собирать.

— Это и у тебя хорошо получается.

— Да получается, кто бы спорил. Но тут, видишь как, партия это дело под свой строгий контроль берёт. И перепоручить не получится, потому что коммунистов у нас только ты да Дмитрич. Нет, я бы со всей душой и дальше этим делом бескорыстно продолжал заниматься, но против ЦК не попрёшь, — и он многозначительно показал пальцем в потолок.

— Что ты тут с утра балаболишь опять: ЦК, корпоративная культура.

— Да то и балаболю, что последний раз деньги я собираю. Уже в аванс тебе самому этим заниматься придётся. Но в магазин, я, так и быть, сбегаю. Дорогу знаю, не заблужусь. Да и блат у меня там, глядишь, девчонкам ликёрчика какого-нибудь из-под прилавка дадут. Не всё же им вместе с нами бормотуху пить партейную.

— Язык у тебя без костей! Ты бы хоть не богохульствовал про партию-то, — строго посмотрел Николай Семёнович, усаживаясь за свой стол.

— Да вроде ты сам и придумал это название, что не портвейн, а партейное.

— Я на такие глупости не способен, — отрезал Николай Семёнович.

— Да не способен, не способен, а рубль всё же давай.

— Что ты нудишь? Вот придёт Тоня из банка, и дам. Нету у меня сейчас ни рубля.

— Да, тяжело женатым живётся. Вот мы сидим трое холостяков, у всех по рублю есть. Вадик вон даже трёшник отдал, а у женатого даже мелочи нет.

— Балаболь, балаболь, — отмахнулся Николай Семёнович. — Тоня зарплату выдаст, отдам, а сейчас отвяжись. Делом вон займись лучше.

— Да я и так на следующий номер уже кроме первой все полосы Надежде отдал. А первую Алик сам сделает. Соскучился, поди, по строкомеру.

…Алик оказался высоким красавцем с вьющимися светлыми волосами. Он попросил водителя остановить автобус напротив редакции и заявился на работу прямо с дороги с сумкой в руках.

— Ну как вы тут? Не скучали?

— Да мы нормально, ты к Лизе иди, она все глаза проглядела, — пожимая руку, сказал Сергей.

— Сейчас пойду со всеми поздороваюсь.

— С днём рождения тебя, Альберт Иванович, — вышел из-за стола Николай Семёнович. — Всего тебе самого доброго желаем.

— Да погоди ты, Семёныч, ведь ещё не за столом сидим, — встрял Сергей. — Сейчас всё выскажешь, а что потом за тостами произносить? Но, уж коли начали поздравлять, так и мы присоединяемся. С днём рождения, Алик! Дай до ушей дотянусь, потаскаю.

— Потом, парни, потом, — отмахивался Алик.

— Вот познакомься, наше юное дарование — Вадим. Прямо из Ленинграда приехал нас на буксир взять.

— Да уж, юное, борода почти, как у Карла Маркса, — засмеялся Алик и подал Вадиму руку. — Будем знакомы. Надолго к нам?

— На месяц, на практику.

— Ладно, потом поговорим, я в типографию заскочу, поздороваюсь.

— Как хоть мать-то там? Выздоровела? — поинтересовался Николай Семёнович.

— Да нормально всё. Почти выздоровела, из больницы домой отпустили. Там сестра с ней осталась.

— Ты домой-то сперва сходи, — посоветовал Николай Семёнович. — Надя заждалась.

— На работе она, вечером увидимся, — ответил Алик, закрывая за собой дверь.

— Жалко девку! — сказал Николай Семёнович, продолжая смотреть в сторону двери. — И чего колобродит? И с той разводиться не хочет, и этой дурёхе мозги пудрит.

— А если это любовь? — глубокомысленно изрёк Сергей.

— Баловство это, а не любовь, — отрезал Николай Семёнович. — Вот у Васи любовь так любовь. В дождь ли в снег сел на велосипед и к зазнобе за двадцать километров. Это я понимаю — любовь. А тут распутство. Самое элементарное кобелирование.

— Да ладно, Семёныч, что ты завёлся? Сами разберутся.

— Разберутся-то разберутся, девок жалко. Обеих. И той не жизнь, и этой, а он, как султан в гареме, хочет быть. Да не моё это дело. Что там с магазином-то? Не пора?

— Конечно, пора! — обрадовался Сергей. — Вадик, поможешь? Пойдём отоваримся. Вася вон очередной роман про доярок пишет, ему не до этого, а одному что-то лень.

— Конечно, конечно, — отозвался Вадим. И они начали одеваться.

…Праздник был в полном разгаре, когда в кабинет вошла красивая молодая женщина.

— Всем здравствуйте! — сказала она. — Не помешаю?

— Ну, что ты, что ты, Наденька! — Василий Дмитриевич поднялся из-за стола. — Вот как раз рядом с именинником место для жены оставлено. Иди сюда, голубушка. Вадим, ты там ближе всех, помоги Наденьке раздеться.

— Только не увлекайся, — уже изрядно хмельным голосом выкрикнул Сергей. — Хоть что-нибудь оставь на этом прекрасном теле.

— Уймись, а! — вдруг грозно сказал Алик, которому, чтобы выбраться из-за стола, надо было поднимать ещё четверых, поскольку сидел у самой стенки.

Вася, Надежда-верстальщица и Василий Дмитриевич вышли, пропуская гостью к мужу. Алик встал, поцеловал жену и усадил рядом. С другой стороны от него сидела Лиза.

— Ну, давайте ещё раз за именинника! — на правах старшего провозгласил тост редактор. — Алик, пусть всё у тебя в жизни будет хорошо, пусть все твои родные и любимые люди будут здоровы и счастливы. За тебя!

Все наперебой стали чокаться, тянулись стопками к Алику и Наде, она радостно улыбалась в ответ и тянулась навстречу наполненной ликёром стопкой. Последней чокнулась с сидящей по другую сторону Лизой, долгим взглядом посмотрев ей в глаза.

Закусив, народ продолжил прерванные приходом Нади разговоры. Компания вновь разделилась на несколько. Вадим отметил, что, как это часто случается в компаниях, люди больше говорят, чем слушают. Да, впрочем, некоторым, уже изрядно выпившим, было не столь важно, слушает его кто или нет. Главным было высказаться.

— Слушайте, а что мы, как на похоронах, — вдруг звонко сказала Надежда-верстальщица. — Давайте лучше споём.

И не дожидаясь согласия, затянула: «Виновата ли я, виновата ли я, что люблю, виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему…». Типографские подхватили. Вместе со всеми пели и Надя с Лизой. Едва допели эту песню, как Евдокия Ивановна неожиданно звонким голосом запела:

— Ах, мамочка! — подхватили женщины. — На саночках, каталась я в метель. Ах, зачем с Серёженькой села под берёзонькой. Ах, мамочка, зачем?

Дождавшись, когда женщины допоют ставшую очень популярной после показанного по телевизору фильма народную песню, Василий Дмитриевич предложил:

— А может, Алик что-то весёлое споёт? Вадим, достань, пожалуйста, со стены гитару Алика.

Алик взял поданный ему инструмент, некоторое время в наступившей тишине перебирал струны, подкручивал колки, подтягивая струны, потом заиграл и запел: «Всё нам в жизни не просто далось, нам всего добиваться пришлось, было трудно на новом пути, приходилось с боями идти. Нас невзгоды сломить не сумели, мы с годами сильней и сильней, только очередь в винном отделе с каждым годом длинней и длинней…»

— Замечательная песня! — закричал Сергей и зааплодировал. — Про винный отдел — это моя любимая тема. А давай ещё что-нибудь про любовь!

Не успел он договорить последние слова, как Алик размахнулся гитарой и изо всех сил шмякнул ею по голове сидящего напротив Сергея. Жалобно тренькнув струнами, инструмент переломился, и проломленный от удара корпус повис на зажатом в кулак грифе.

— Достал своими приколами, клоун! — возбуждённо сказал Алик и отвернулся к окну.

Сергей было потянулся с кулаками через стол, но его с двух сторон схватили за одежду Вася с Надеждой-верстальщицей и потащили на улицу охолонуть.

— Так, первый раунд окончен, — сказал, вставая из-за стола, Василий Дмитриевич. — Надеюсь, продолжения не будет. А теперь объявляю танцы. Вася, наливай всем, а потом — танцевать.

Выпили и начали выбираться из-за стола, чтобы перейти в другой кабинет, начали там сдвигать столы в стороны, освобождая место для танцев. Сдвинув с редактором столы, Вадим отправился на улицу, откуда доносились возбуждённые голоса коллег.

Сергей стоял в стороне и прикладывал к разбитому носу снег, Алик рвался к обидчику, но его крепко удерживали Вася с Надеждой-верстальщицей.

— Да чего он привязался со своими приколами. Сколько можно терпеть? — кричал Алик. — Тоже мне моралист! Алкаш несчастный!

Сергей будто не слышал этих обидных слов, продолжая вытирать обильно идущую из разбитого носа кровь.

— Ладно, ребята, всё, успокоились, — говорила Надежда-верстальщица. — Ну, погорячились и всё. Миритесь уже, не смешите народ. Миритесь и пойдём наверх, пока не простыли все. И мы вон с Васей совсем раздетые, и вы оба тоже. Миритесь давайте! Серёжа, иди сюда, хватит вам дурака валять.

— Вот, молодцы, — похвалила она, когда поссорившиеся мужчины пожали друг другу руки. — Теперь пошли мировую пить.

Вся компания отправилась наверх. Вадим заходил в дверь последним, пить ещё ему не хотелось, и он решил немного погулять по парку, освежиться. Вся верхняя одежда перед вечеринкой была сложена в бухгалтерии, которая превратилась в гардеробную и гримёрную, где переодевались в нарядные платья и прихорашивались перед застольем дамы. Туда же было перевешено и пальто Вадима. У стола главбуха сидели на рядом стоящих стульях Лиза и Надя. Они обнимались, как лучшие подруги, и обе рыдали, как могут рыдать только очень пьяные или убитые горем женщины.

— Ну, зачем он тебе? Он же женатый, — спрашивала Надежда Лизу, едва выговаривая сквозь слёзы нужные слова. — Вот зачем он тебе женатый? Смотри, сколько молодых да красивых вокруг. Отступись ты от него.

— Люблю я его! — отвечала Лиза.

— И я люблю, так что мы теперь с тобой делать будем?

— Не знаю, Надюша, не знаю…

— Уезжай от греха подальше, а! Очень тебя прошу, уезжай, — уговаривала Надежда.

— Не могу-у-у… Люблю я его-о-о…

— Ой, ты горе моё горькое, — гладила Лизу по голове Надежда и во весь голос рыдала, как убиваются в русской деревне по покойнику.

Став невольным свидетелем разговора, не предназначенного для посторонних, Вадим в ворохе одежды отыскал своё пальто с засунутой в рукав шапкой и вышел в коридор одеваться. Шарф остался в бухгалтерии, но возвращаться туда не хотелось, хоть женщины и не обратили на него никакого внимания. Похоже, они даже не заметили, что кто-то к ним заходил.

Побродив с полчаса по дорожкам парка и основательно продрогнув на не по-весеннему крепком морозце, Вадим вдруг неожиданно столкнулся с Люсей.

— Ты что это по ночам по лесу бродишь? — спросил он, обрадовавшись встрече.

— А ты?

— Хмель выветриваю.

— А я пошла маму встречать. У вас там праздник закончился?

— Не знаю, наверное, ещё нет.

Вадим обернулся в сторону стоящего на краю парка зданию редакции, увидел сквозь деревья свет на втором этаже.

— Видишь, свет горит, значит, ещё празднуют. Пойдём туда или прогуляемся?

— Я бы погуляла, только ты, кажется, совсем замёрз?

— Есть немного, — не стал отрицать Вадим, демисезонное пальто которого не было рассчитано на здешние морозы, а выданный на прокат Василием Дмитриевичем полушубок он надевал только на время командировок по району.

— Тогда пошли греться.

— Давай я тебя обниму и сразу согреюсь, — улыбнулся Вадим и попытался обнять девушку, но она испуганно отстранилась:

— Не надо! Ещё увидит кто-нибудь.

После поцелуев на сеновале у Хельми Хейккиевны и несмелого поцелуя в машине на обратном пути они теперь, бывало, подолгу сидели наедине вечерами в доме у Степаниды Михеевны. Как только Люся приходила учиться играть на гитаре, Степанида Михеевна начинала собираться к соседке:

— Варвара занемогла, — оправдывалась она. — Схожу попроведываю. Днём-то всё недосуг, дак хоть ввечеру на полчасика забежать. Заодно банки ей поставлю, а то аж заходится в кашле-то.

Люся была способной ученицей и очень быстро усваивала уроки игры на гитаре. Иногда сидящий рядом Вадим брал её пальцы и ставил на лады, показывая, как надо брать нужный аккорд. А потом долго держал нежные пальчики в своей ладони. Девушка опускала глаза, не смея их поднять, чтобы не встретиться взглядом. Её сердце разрывалось от чувств, но она всеми силами старалась не показывать этого. Хотя про её влюблённость знали уже не только мать и бабушка, но и многие девчонки райцентра, тем не менее на людях скромница Люся старалась не подавать вида, что между ней и ленинградским практикантом что-то есть.

До редакции оставалось ещё метров сто, когда Вадим и Люся услышали громкую ругань.

— Пьянствовать он вздумал! Я те покажу пьянку! Я те покажу, как чужих баб обнимать! Я у тебя эту дурь надолго вышибу. Ты у меня этот разврат навсегда запомнишь. Я вот ещё завтра в райком схожу, всё про ваши пьянки порасскажу, будет вам всем. И Василию Дмитриевичу тоже не поздоровится, и тебе по первое число всыплют. Будешь ты у меня шёлковым. Иди давай, костыляй ходчее, чево еле нога за ногу. Как с чужими бабами танцевать чуть не вприсядку, дак могёшь, а как домой идтить, дак и ноги заплетаться начали.

— Это жена Николая Семёновича, — испуганно зашептала Люся. — Они по этой тропке домой идут, побежали обратно. Не хочу с ними встречаться.

И Вадим с Люсей побежали в обратную сторону. На развилке Люся свернула влево.

— Они направо пойдут, у них дом в той стороне. Ой как она его в строгости держит! Наверное, вас, мужиков, только так и надо держать. Как это? В ежовых рукавицах?

— Надеюсь, это для тебя не пример для подражания?

— А что, не нравится?

— А тебе нравится вот так унижать любимого человека?

— Ну, я не знаю, любовь у них или что. У нас тут все говорят, что она его на себе женила, сказавшись беременной, а детей-то так никогда и не было. И беременной никогда не была.

Отойдя в темноте парка на приличное от развилки расстояние, чтобы не встретиться с четой Кузовкиных, молодые люди переждали, пока те свернули в сторону своего дома. Женский голос всё ещё продолжал костерить всех и вся, и, не встречая возражений, жена Николая Семёновича распалялась ещё больше.

— Сексопатологи бы назвали это мазохизмом, — сказал задумчиво Вадим.

— Кто и как бы назвали? — переспросила Люся.

— Сексопатологи назвали бы это мазохизмом, — повторил Вадим.

— Оказывается, ты тоже материшься? — разочарованно сказала Люся.

— С чего ты взяла?

— Ты только что сказал неприличное слово.

— Ты имеешь в виду сексопатологи или мазохизм?

— И то и другое.

— Глупышка! — сделал снова попытку обнять девушку Вадим, но она отстранилась.

— И ничего не глупышка, — буркнула обидчиво. — Сам матерится, а я же ещё и глупышка.

— Да с чего ты взяла, что я матерюсь? Сексопатология — это наука. Странно, что в медицинском училище о ней не говорят. Хотя чему удивляться, ведь только в прошлом году наш ленинградский профессор Свядощ издал первую в СССР книгу с этим названием.

— С каким?

— «Сексопатология». Абрам Моисеевич не раз выступал и в нашем университете. Ты представляешь, огромный зал каждый раз был забит до отказа, люди стояли в проходах. Он первым в стране начал изучать то, что раньше называлось извращениями. Создал в Ленинграде первую психологическую консультацию «Брак и семья». À мазохизм — это когда человек получает наслаждение от причиняемой ему боли. Не обязательно физической. Например, ему нравится, когда его унижают.

— Ты хочешь сказать, что Николаю Семёновичу нравится, что жена его унижает?

— Не знаю. Я не сексопатолог, не могу ставить диагнозы. Но, наверное, нравится, если он это не пресекает.

— Какой ты у меня умный! — с восторгом произнесла Люся и тут же испуганно поправилась: — Какой ты умны-ы-ый!

Но это «у меня» не ускользнуло от сознания Вадима и даже заставило его немножко загордиться собой.

Люся, эта очень скромная, немножко наивная, удивительно целомудренная в своих делах и мыслях девушка, ему нравилась всё больше и больше. Он видел, что она влюблена в него, и это льстило его самолюбию, в то же время заставляя следовать меркам созданного деревенской простушкой идеала.

* * *

Как рассказывали позднее, жена Кузи, ворвавшись в редакцию с какой-то толстой палкой в руке, испортила весь праздник. Николай Семёнович как раз танцевал с Надеждой-верстальщицей, когда она вошла в кабинет и сразу с криком набросилась на своего развратника-мужа, который принародно обнимает сотрудницу.

Все попытки Василия Дмитриевича успокоить разгневанную женщину и уговоры присоединиться к их компании отметить вместе с коллективом день рождения Алика вызвали только новую волну ярости.

— Все вы тут пьяницы и развратники, мало того, что сами разгульную жизнь ведёте, так ещё и моего мужа спаиваете и с разведёнками сводничаете! — кричала она и размахивала палкой. — Ну-ка быстро домой! Я тебе покажу, как развратничать! Ты у меня сейчас дома получишь!

— Вы бы с дубиной-то поосторожнее, — посоветовал Серёга. — А то ещё ненароком заденете кого, отвечать же придётся.

— Я тебя сейчас так задену, так задену, что всю ночь потом зубы собирать будешь, — закричала разгневанная женщина и замахнулась на Сергея.

— Бешеная! Точно бешеная, — отмахнулся рукой Сергей.

— Ты ещё обзываться будешь? Да я тебя за оскорбление в милицию сдам, и вы все в свидетели пойдёте. Не отвертитесь у меня! В казённом учреждении разврат устроили да ещё честную женщину оскорблять вздумали.

— Семёныч, иди уже, — сказал Василий Дмитриевич. — Иди с миром, не гневи жену. Уходи от греха подальше, — сунул Николаю Семёновичу в руки его пальто и стал выпроваживать к выходу.

— Вы ещё без шапки моего мужа на улицу вытолкайте, — огрызнулась женщина. — Конечно, пусть простудится. Пусть умрёт, вам не жалко! А мне потом вдовой жить? Давай уже одевайся, нечего тут по сторонам оглядываться. Не наоглядывался он ишо! Я тебе на чужих баб пооглядываюсь. Ишь, слюни-то распустил! Иди, прелюбодей, пьяница, развратник! Иди, я тебе дома-то покажу, как пьянствовать да развратничать.

Ничего этого Вадим с Люсей не слышали, но, когда они вошли в редакцию, эти слова ещё не раз пересказывались то одним из обиженных участников застолья, то другим. Надежда-верстальщица плакала.

— Мамулечка, что с тобой? — встревоженно кинулась к ней Люська.

— Да ничего со мной, всё нормально, Люська! — говорила, утирая слёзы, Надежда. — Эта дура Кузю ко мне приревновала. А и всего-то мы с ним танцевать пошли, когда она сюда влетела, как бешеная.

— Мамулечка, да ты успокойся, — говорила Люся и гладила мать по плечу.

— Да я уже успокоилась, всё хорошо, доченька.

— Вася, там у нас ещё осталось? — спросил редактор. — Разливай, надо немножко успокоиться. Пошли все к столу. К столу, к столу!

Расселись по своим местам, но настроение уже было окончательно испорчено, и, выпив по стопке, народ начал собираться домой. Быстро убрали со столов посуду, расставили их так, как они стояли обычно в рабочее время.

— Посуду-то я завтрева вымою, вы не беспокойтесь, — говорила Евдокия Ивановна. — Складывайте вот в тазик, я с утречка печку-то топить приду, воды нагрею и вымою. Идите уже по домам, мне-то завтрева всё одно делать нечего.

Василий Дмитриевич единственный из мужчин, не считая Вадима, казался совершенно трезвым. Всех остальных можно было смело причислить к категории пьяных, Алик же еле держался на ногах. Тропинки в парке были рассчитаны на одного, поэтому Надежда, подхватив мужа под руку, направилась по улице в обход парка, хотя напрямки было бы намного ближе. Едва они отошли несколько шагов от крыльца, как Алик рухнул в снег. Помогая вызволить его на дорогу, Вася и Виктор-печатник сами не удержались на ногах и под тяжестью поднимаемого коллеги тоже свалились в снег. На выручку пришёл Вадим. Поставив мужчин на ноги, он хотел было идти провожать Алика до дома, хотя и было ему в другую сторону, но подошла Лиза:

— Вадик, ты Люсю с Надеждой проводи, а я Наде помогу.

Она подхватила Алика с другой стороны, и они отправились налево, а остальная компания пошла по дороге вправо. Надежда же с Люсей двинулись по тропинке, поскольку им через парк было раза в три ближе. Вадим зашагал следом за ними.

На часах было чуть больше девяти вечера, поэтому, когда дошли до дома Надежды, Люся спросила:

— Мама, можно мы ещё немного погуляем?

— Только недолго! — строго напутствовала Надежда.

— Ну что? Небольшой урок игры на гитаре? — спросил Вадим, когда они поравнялись с домом Люсиной бабушки. — Или на сегодня занятия отменяются в виду нетрезвого состояния ученицы.

— Ой, прямо уже и нетрезвого состояния! Да я и выпила-то всего полстопочки красненького, но играть почему-то не хочется. Давай лучше на крыльце посидим немножко.

Сели на верхней ступеньке, Вадим обнял девушку, она повернула к нему лицо, и их губы встретились. Целуясь, девушка медленно откидывалась назад, и когда уже почти легла спиной на холодные крашеные половицы крыльца, в доме хлопнула дверь. Люся испуганно отпрянула, выпрямилась и отсела от Вадима.

— Нате-ка вам, хоть тёплый половик постелите, — Степанида Михеевна бросила на пол плетёный овальной формы половичок. — Застудишься, как потом рожать будешь? — сказала она назидательно и закрыла за собой дверь. Уже из-за двери донеслось: — Шли бы лучше в дом, зимогоры. Чо на холоде-то сидеть?

— Хочешь в дом? — спросил Вадим, снова обнимая девушку.

— Нет, лучше тут немножко посидим.

Они снова стали целоваться, и снова Люся, отвечая на поцелуи возлюбленного, начала медленно откидываться на спину. Но когда Вадим положил свою руку девушке на грудь, через шубку едва почувствовав тугую округлость, девушка испуганно села прямо.

— Ты чего?

— Ничего, просто так.

— Вот просто так и не распускай руки.

И обиженно отодвинулась.

— И вообще мне домой пора, а то мама будет ругаться. Пошли, проводишь, у калитки Люсиного дома он потянулся обнять и поцеловать девушку, но она выставила руки вперёд.

— Ну, ты чего выдумал? Мама же увидеть может.