— Принимайте работу, Хельми Хейккиевна! — бодро доложил Вадим, войдя в дом, пропуская вперёд разрумянившуюся то ли от работы, то ли от недавних поцелуев Люсю.

— Ой, как вы быстро управились! — захлопотала хозяйка. — Раздевайтесь, проходите к столу, я сейчас вас обедом накормлю.

— Я думаю, мы потом все вместе пообедаем. Может, ещё чем-то надо помочь?

— Вы проходите, а я пока подумаю, чем вас, таких хороших помощников, ещё занять, — заулыбалась хозяйка. — Присаживайтесь, пожалуйста, работнички мои хорошие! Уж коли от обеда отказываетесь, хоть молочка или морсу попейте.

— Может, сначала мы всё же ещё поработаем? — спросил Вадим, хотя отдохнуть после непривычной работы очень хотелось. И очень хотелось пить.

— А вот от морса я не откажусь, — не стал отнекиваться Вадим.

— Вот и отлично! Люсенька, а тебе чего налить? Ты не стесняйся, будь как дома. У вас своя корова имеется?

— Нет, мы с мамой в двухэтажном доме живём. У нас бабушка в своём доме, вот Вадим у неё на квартире остановился. Но тоже коровы нет.

— Вот и попей молочка деревенского. И мне приятно — не часто у меня помощники бывают. Всё самой делать приходится. Ой, угощаю, а пироги не выставила. Сейчас, сейчас. Да проходите вы, чего у порога топтаться.

Вадим помог Люсе снять фуфайку, что дала хозяйка, снаряжая гостей на работу, повесил, разделся сам.

— Простите, нам председатель сказал, что вы — финка, а говорите без акцента. Если бы не знал, подумал бы, что Вы землячка, из Ленинграда.

— А я и так почти из Ленинграда. Может, слышали, есть под Ленинградом такой дачный посёлок Куоккала. Он раньше на территории Финляндии был. Может, в войну и разрушили всё, но был такой. Вот рядом с ним и стоял наш хутор.

— Ещё бы не слышать! — не сдержал эмоций Вадим. — У нас в Куоккала дача. Ещё дед в молодости купил, когда Финляндия была Великим княжеством в составе России. Потом, после революции, по Декрету Ленина Финляндия получила самостоятельность, но ещё несколько лет граница была чуть ли не условной. Дед жил на своей даче, а папа жил в Ленинграде, на Васильевском, но каждые выходные к нему ездил. Но потом границу закрыли, дед умер, как называли, в эмиграции, а после войны территория Карельского перешейка отошла Советскому Союзу, и папа добился прав на владение дедовской дачей. Так что теперь лето он с мамой там проводит до глубокой осени. Только теперь посёлок называется Репино. В честь художника Ильи Репина. Слышали?

— Вы не поверите, молодой человек, но Илью Ефимовича я даже видала. И много раз. Они у нас молоко покупали. Я ещё молоденькой девчонкой им молоко носила и в доме бывала. Очень приветливые были люди. Да там все были приветливые, интеллигентные. У нас три коровы было, так что молоко у нас многие брали.

— Да Вы что! — поразился Вадим. — Папа рассказывал, что они тоже у финнов молоко покупали.

— А как фамилия Вашего деда?

— Раевский. Профессор Раевский.

— Вы меня не разыгрываете? Высокий такой? С бородой? И трость ещё у него была очень интересная.

— Понимаете, я ведь деда только по фотографиям знаю, но папа рассказывал, что у него была уникальная трость, кто-то ему привёз эту трость, кажется, из Индии. У нас есть одна фотография, на которой дед стоит на фоне дачи с тростью в руке. А Вы что, и деда моего знали? Поразительно! Просто поразительно.

— Я не уверена, что это был Ваш дед, но мы носили молоко семье профессора Раевского. У них ещё девочка была, моя ровесница. Тасей звали. И мальчик Альберт, немного постарше.

— Люська, ты представляешь, Хельми Хейккиевна знала моего папу, мою тётю и моего деда! Просто фантастика! Я завтра же напишу родителям и тёте Тасе. Она тоже в Ленинграде живёт. Вот обрадуются! Нет, это невероятно! Правда, такое же только в сказках бывает! Хельми Хейккиевна, да Вы мне теперь как родная! Честное слово, я всё ещё не верю. Такая встреча! Нет, так в жизни не бывает.

— Перед вашим домом, простите, перед дачей Льва Адамовича ещё дуб был большой такой. И Лев Адамович попросил кузнеца сковать на него цепь с огромными кольцами, как в сказке Пушкина.

— Хельми Хейккиевна, Вы просто чудо! Вы даже цепь помните! А ведь она так и висит на том дубе. И он ещё жив, правда, верхушка уже начала засыхать. Нет, я своим ушам не верю! Но как Вы здесь оказались?

Вадим специально сделал ударение на слове «здесь».

— Как оказалась? Очень просто. Сослали.

— За что?

— А кто тогда спрашивал, за что? Сослали как неблагонадёжных. Нам ещё повезло, что недалеко. А всё равно ссылка оказалась вечной. Для мамы моей уже вечной. Она на здешнем кладбище похоронена. Да и мне много ли уже осталось? Так что — вечной. С молодости здесь прожила.

— Вас что, после войны сюда сослали? Так ведь теперь, наверное, можно домой вернуться?

— А куда домой? Где он там наш дом? Его уж и нет, наверное, а если и сохранился, там столько лет другие люди живут. Им куда деваться? А сослали нас ещё в 37-м.

— Но тогда же Куоккала была на финской территории. Как Вас могли оттуда сослать?

— Куоккала да, но я уже жила под Сестрорецком. Там же всего восемь километров. Но граница по реке Раяйоки проходила. Так, одно название, что граница. Были пограничники, но местные свободно друг к другу в гости ходили. Вот и я с подружкой как-то на эту сторону на свадьбу к её родственникам пришла, познакомилась с русским парнем. Вскоре за него замуж вышла в Сестрорецк. А потом белофинны начали на границе разные провокации устраивать. Утром постреляют, придут к нам на хутор, смеются, мол, вы после обеда в погреб прячьтесь, нас русские обратно погонят. И точно, после обеда опять стрельба слышна, белофиннов обратно гонят. Убитые были или нет, не знаю, но летом так несколько раз было, вот границу и закрыли накрепко. Перестали нас через неё пускать. У меня уже вторая девочка родилась, мама к нам вечером в гости пришла на внучку посмотреть. А обратно утром уже и не пустили. Думали, скоро опять всё будет по-старому. А нет, не стало. А потом нас сюда и сослали, как неблагонадёжных. Теперь я понимаю, что, может быть, к войне уже готовиться начали, может, просто боялись, что перебежчики разные у нас могут приют находить, но однажды утром пришли, вручили документ, в котором было написано, что нам надо в течение 24 часов собраться и быть готовыми к переезду на новое место жительства. С собой разрешалось брать на каждого человека не более сорока килограммов носильных вещей. А что возьмёшь, когда двое детей маленьких? Спасибо, приютили здесь люди добрые. Нас поселили в семью, у которой дом на две половины был: зимняя и летняя. Дело осенью, хозяева в зимней половине устроились, а нам летнюю отвели. А в ней только столбянка. В зимней и печка русская, и рамы двойные, а у нас летний вариант. Но пережили зиму, а весной муж свой дом строить задумал. Только не в деревне. Привыкли мы на хуторе жить, вот нам и разрешили дом поставить здесь, на бывшей поповской усадьбе, напротив сельсовета. Может, чтобы под присмотром были, нам же, ссыльным, регулярно отмечаться надо было, что мы здесь, что не сбежали. А куда тут бежать? До железной дороги километров двести.

— В колхозе работали?

— Да кто же нас в колхоз примет? Мы же как враги народа. Нас нельзя было в колхозы принимать. Мужа сразу в лесхоз определили, а потом и меня тоже. Ссыльными были мы с мамой да девочки, а муж, считалось, что добровольно поехал. Он под режим не подпадал, а нам дальше пяти километров от места поселения отлучаться запрещалось. В пятнадцати километрах ещё финская семья была, мы с ними не могли встречаться. Это уж только через два года узнали, что они из тех же мест, из-под Сестрорецка, наши хорошие знакомые.

— А как Ваша мама?

— А маме тяжелее всех пришлось. Она по-русски не говорила, а когда сослали, она так рассердилась, что вообще все русские слова как будто из памяти вычеркнула. И русских возненавидела. Ни с кем общаться не хотела. Даже с мужем моим не разговаривала. Если что надо, я у них переводчицей была, — засмеялась хозяйка.

— Мужа потом на Великой Отечественной потеряли?

— Нет, ещё раньше. Когда в 1939-м Советский Союз объявил войну Финляндии, мужа сразу призвали. Под Ленинградом стали финскую армию формировать из финнов, карелов, ингерманландцев. А он же финский знал, вот его тоже за финна и определили. А какие из них солдаты? Очень скоро похоронка пришла. Написали, что геройски погиб за свободу финского народа и захоронен в братской могиле. Но дом этот за два года почти целиком успел построить. Хлев был полностью готов, потому что там у него мастерская была, всю мебель успел за зиму сделать. И шкафы вот эти, и комод, и диван, и кровати. Потом местные мужики крышу закрыли да печку поставили.

— Это что, всё самодельное? — изумился Вадим. — Никогда бы не поверил. Я ещё думал, откуда здесь в деревне такая дорогая мебель?

— Так он же у меня краснодеревщик был. Когда ссылали, он первым делом инструмент свой сложил в чемоданы, а только потом документы да бритвенные принадлежности.

— Да, — вздохнул Вадим. — Тяжело вам тут пришлось.

— Конечно, тяжело было! Только в те годы всем было одинаково нелегко. Мы хоть и числились врагами народа, но люди приняли очень душевно, не как врагов, а как родных. Благодаря им и выжили. Девчонки школу закончили, замуж рано вышли, уехали. На лето ко мне внучек отправляют. Им тут на деревенском просторе хорошо, и мне веселее.

— Одной, наверное, тоскливо? — подала голос всё это время молчавшая Люська.

— Это вам, молодым, тоскливо да скучно поодиночке, а нам, старикам, что? Мы наедине со своими мыслями живём. Каждый день на маслозавод молоко ношу, там с женщинами посудачим, из района командированные ездят, у меня все останавливаются, потому что и контора, и сельсовет через дорогу. Люди интересные, есть о чём поговорить. Говорят, скоро радио проведут. Сегодня на встрече с избирателями Василий Дмитриевич, наверное, и об этом скажет. Про электричество. Тоже обещали. Сельсовет, наверняка, в первую очередь светом снабдят, тогда и мне через дорогу провода протянут, раз у меня все районные представители на ночлег останавливаются. Да вы берите пироги, не стесняйтесь, — встрепенулась хозяйка. — Мне вчера как сказали, что Василий Дмитриевич приедет, я вечером тесто и поставила. И ведь как знала, что вас целая бригада будет! Вон сколько напекла. Думала, Василию Дмитриевичу деревенских гостинцев домой положу да Диме. Да вы ешьте, ешьте, а то я вас своими разговорами так голодными и оставлю.

— Я смотрю, Вы в районе всех знаете.

— Всех, конечно, не знаю, но ведь сюда многие ездят. И райкомовские, и исполкомовские, и из управления сельского хозяйства. И девчата из агитбригады каждый год бывают с концертами. Любаша ещё работает?

— Извините, я ещё только две недели здесь, а Люся наверняка всех знает.

— Вы про Любовь Ивановну спрашиваете? Конечно, работает! Без неё и агитбригады бы не было.

— Ой, заводная женщина! Прямо огонь! — засмеялась Хельми Хейккиевна. — А Веруня ещё замуж не выскочила? Она же прямо, как солнышко, так и сияет, так и сияет. И солнышко её любит, вон как щедро веснушками одарило. И они ей очень к лицу. Был бы у меня сын, обязательно бы их посватала!

— Нет, не выскочила, жениха всё выбрать не может.

— Пусть не торопится. Пусть выбирает как следует, на всю жизнь выбор, не ошибиться бы по молодости. А Вы, молодой человек, ещё не женат? Кольца обручального, смотрю, нет ещё. Но невесту наверняка приглядели? Вам вот такую, как Люсенька, надо.

Хельми Хейккиевна хотела ещё добавить, что видит, как молодые люди друг другу симпатизируют, но Люся засмущалась, и хозяйка промолчала.

— Спасибо Вам, Хельми Хейккиевна, за угощение! Молоко просто потрясающее, а булочек таких я раньше никогда в жизни не пробовал. — Вадим начал вставать из-за стола. — Так чем мы ещё помочь можем?

— Молоко у меня и правда хорошее. Самая высокая жирность. Да и сдаю я здесь больше всех, — похвасталась хозяйка. — Одной мне много ли надо, вот на маслозавод и сдаю. На эти деньги потом сено покупаю. Мне одной на проценты на корову уже не накосить, да тут и покосов таких нет, а из леса много ли натаскаешь? А у меня кроме коровы ещё овцы есть, им тоже сено надо.

— Вы такое хозяйство держите? — изумился Вадим.

— Да как же в деревне без хозяйства? Корова молоко даёт, по осени телёночка продаю, от овец шерсть, я же, видите вон, самопрялка стоит, сама пряду, вяжу свитера, рукавицы, носки. Так что скучать некогда, Люсенька! Ой, а давайте мы для ваших баню истопим! — вдруг пришла хозяйке хорошая мысль. — А что? Попаритесь, поужинаете, чаю попьёте, у меня и пиво домашнее есть. Вот ведь, совсем забыла! А потом и на собрание. Вы, Вадим, наверное, никогда в бане по-чёрному не парились? Тогда для Вас это будет настоящая экзотика. А что это вас нынче на собрание так много приехало? Раньше-то Василий Дмитриевич один с Димой приезжал. А нынче целая бригада!

— А мы с концертом приехали, — похвалилась Люся.

— А ведь и правда, вчера в сельсовете про концерт говорили, но смотрю, агитбригады нет, думаю, отменили. Может, девчата заболели или автоклуб сломался.

— Нет, они сегодня в Ивановском выступают. Там тоже отчёт перед избирателями, — пояснила Люся.

— Тогда бы и я на собрание сходила концерт ваш посмотреть, — сказала хозяйка, но тут же одёрнула себя, вспомнив, что тогда гостей придётся выпроваживать загодя, поскольку до клуба идти пешком ей придётся чуть ли не целый час. — Да ладно, в другой раз посмотрю.

— Да когда там другой раз будет? — запротестовала Люся. — Да и Вадим у нас только на практике, уже скоро уедет.

Эти слова прозвучали с нескрываемой грустью, но девушка тут же взяла себя в руки и гордо добавила:

— А Вы знаете, как он здорово поёт! Можно слушать бесконечно. Если можно, мы потом у вас тут порепетируем, а пока давайте вёдра, мы воды в баню наносим. Я что-то у вас колодца не заметила.

— А воду я в речке беру. Но вёдер у меня только три. Сейчас освобожу и пойдём, я вам прорубь покажу.

— А можно я сама баню затоплю? Вы не думайте, я умею. У моей бабушки тоже свой дом, так что я тоже деревенская, — попросила Люся, желая продемонстрировать Вадиму свою хозяйственность.

— Да верю я, что умеешь, только со своей каменкой я сама привыкла. Ты можешь рядом постоять, в другой раз я тебе растоплять доверю.

Баня стояла на крутом берегу занесённой снегом речки. Вадим бы даже не подумал, что она есть. Узенькая тропка привела к аккуратно вырубленной проруби, накрытой старым ватным одеялом. Хельми Хейккиевна откинула одеяло, сдвинула в сторону щит, под которым заблестела вода.

— Давайте я зачерпну или сами сможете?

— Конечно, сможем, — поторопился заверить Вадим.

Хозяйка сделала шаг в сторону, по самый край валенка утонув в глубоком снегу. Вадим неловко зачерпнул ведром воду, подал Люсе, набрал оба свои, и они гуськом пошли в горку к бане.

— Вадим, Вы осторожнее! — предупредила хозяйка. — С Вашим ростом Вы всю сажу с потолка соберёте, наклоняйтесь ниже. И стен не касайтесь, чтобы не запачкаться. Хоть я и мою стены и потолок каждую весну, сажи тут очень много, зато для здоровья очень хорошо. У нас у всех из века в век бани по-чёрному строили.

Вадим с Люськой быстро наполнили котёл и стоящий возле входа чан водой, а когда разгоревшийся огонь весёлыми язычками стал лизать сухие поленья, помещение бани быстро наполнилось дымом, и он потянулся в открытую настежь дверь, Хельми Хейккиевна сказала:

— Ну, вот теперь можно идти домой и репетировать, пока ваши не приехали. А часа через полтора можно париться, у меня баня очень быстро готовится.

Она прикрыла дверь, оставив довольно широкую щель, в которую стал протискиваться наружу едкий дым, и вся троица по тропинке отправилась в дом, предварительно зачерпнув из проруби воды для хозяйства.