Такой маленькой и легкой на вид церквушки он никогда не видел. Ну прямо как игрушечная! Тонкие стеночки, распашные двери, чуть неуклюжие и на взгляд легонькие, будто из картона, купола. А внутри, внутри все мило-самодельное: и царские врата, и амвон, и подсвечники, и оклады икон, да и сами иконы явно самописаные. Сами писали, сами окладами обряжали. И все это великолепие было залито оранжевым, заходящим так рано по случаю зимы солнечным светом.

Эта русская церковь в маленьком чистом и ладном городке Австралии вызвала у него столь много мыслей и чувств, что размягчила душу и увлажнила глаза.

Алла порылась в сумке, вытащила платок и, прикрыв им волосы, еще несколько минут тому назад вольно трепавшиеся на ветру, что врывался в открытое окно машины, пошла приложиться к иконе особо любимого ею и почитаемого Николая Угодника. Припала к ней, зашептала молитвенную просьбу…

А он стоял и смотрел на все это, стараясь впитать в себя ту благость, что нахлынула на него со всех уголков этого игрушечно красивого храма, надеясь, что это старание поможет усмирить все его душевные страхи, умирить все жизненные неурядицы, дать покой и благополучие.

Господи! Твоя воля…

Неловко, но с истовостью и душевными слезами молил он всех святых, кто снизойдет его услышать, глядя на их лики, что ярко осветило, залило оранжевое уходящее зимнее солнце…