В прицерковном зале две женщины и мужчина накрывали стол для гостей, а батюшка с матушкой вели с ними тихие разговоры.

Как дома, как дома… Почти как дома…

Проснулся, и подушка вся мокрая от слез. От сладких-сладких, таких, какими плачут после долгой разлуки блудные сыны на пороге покосившегося отеческого дома…

* * *

— Какую систему загубили! Такой системы медицинской не было ни у кого! Где это, скажите, было, у кого такое было, чтобы ребенок родился, и к нему тотчас медсестра на дом пришла? Да и не один раз! На Кубе только разве. А больше нигде и никто не имел и не имеет того, что мы имели!

Все слушали Валерку. Он врач. Хоть и бывший. На скорой помощи работал. Он и про медсестер приходящих лучше помнит. А сейчас официальный австралийский безработный. Официальнее не придумаешь — даже живет в государственной квартире и, что еще более замечательно, получает инвалидные. Инвалидные гораздо сытнее, чем простое социальное пособие по безработице. Нынче времена даже на самом дальнем континенте изменились не в лучшую сторону, и получать безработные, одновременно работая по-черному — иначе не миновать тебе нищеты, — уже не получается. Правительству не до шуток. Социальная система страны трещит-потрескивает, так что многочисленных безработных, насевших на нее, приехав со всех стран и континентов, обязали каждый день бегать в Центрлинк[18], чтобы под бдительным оком офицера — так грозно на английском эти службы называют своих работников — обзванивать до двух часов дня объявления из ежедневных газет.

Работу искать, себя предлагать.

Способ верный. Редко кто из тех, кто может найти себе заработок и в ком еще осталась хоть капля самоуважения, будет терпеть такую ежедневную канитель. И в результате на социале остаются явно никому ненужные и ни к чему не приспособленные — как раз те, кто и должен на нем оставаться.

Валерка — бывший невропатолог. И бывшая профессия его выручила: кем-то прикинулся, кем-то притворился, кого-то изобразил. Явно мастерски, иначе не видать бы ему этих инвалидных и связанных с этим званием благ. Сам на этот счет не распространяется — опасно, но все же шила в мешке не удалось утаить, на каверзные вопросы о своем везучем положении усмехается:

— Зря я, что ли, с психами работал…

Но, чтобы дожить до этой усмешки, семь лет хватался за любую работенку, как бы мало за нее ни платили. Все пережил, всю черную работу перебрал-перепробовал — от шоколадной фабрики, где конвейер не давал ни в туалет отлучиться, ни присесть на минуту, и разовой тяжелой поденщины у греков-фермеров, у которых таскал на горбу мешки с куриным пометом, до подсобного рабочего у итальянских маляров, которые звали его Горбачев.

И рад был, что не Ельцин.

Тот как раз чудил, и чудачества эти часто по новостям показывали. В США пьяно хохмил, заставляя смеяться над ним до слез президента Клинтона и собравшихся там со всего света журналистов. В Турции на саммите, отбросив, как хлам, все правила приличия, что-то мычал, широко размахивал руками и ухмылялся во все стороны. Весь мир тогда направил на него свои телекамеры в ожидании еще больших чудачеств. Супругу, что сидела рядом с высокопоставленным мужем ни жива, ни мертва, тоже в анфас и в профиль крупно по всем экранам тиражировали, кульминации с восторгом ждали. Но по состоянию здоровья, как было объявлено, не дошедши до кульминации, он раньше, чем закончился саммит, отправился домой. И заметно было, как высокопоставленная супруга, стоя рядом с ним на летном поле перед вылетом, перевела дух.

Но, несмотря на этот побег, все свершилось.

Благополучно скрывшись от людских глаз в тоннеле, ведущем к трапу самолета, жена, пользуясь минутой когда, наконец, осталась с мужем, наедине, наградила президента огромной страны энергичным тычком пониже спины, не ведая того, что чья-то настырная камера все это фиксирует…

А иные кадры в новостной заставке использовали. Те, где он, демонстрируя в очередные выборы крепость своего здоровья, неуклюже размахивая перед одутловатым лицом, застывшим в улыбке, рукой без двух пальцев, выделывал на сцене клоунские па…

Валерка на курсы тогда бегал платные, по английскому, и как только скажет при всей разношерстной иммигрантской братии, что он русский, — сразу смех. Даже малазийцы, у которых дома, на их лилипутной территории, свои банды, свои разборки и направо-налево головы режут, и те рот от смеха зажимали-прыскали:

— А-а-а рашен… Эли-и-цин…

Так что рад был, что его итальянцы звали Горбачевым. И долго пробегал у них с этим именем. До инвалидности еще было далеко, комнату снимал у харбинца[19], за каждые две недели плату нужно было вносить. Жена, устав от иммигрантской неустроенности и неуверенности, ушла к снулому, обрюзгшему австралийцу. Теперь вместе с ним бизнесует — невест из России поставляет таким, как ее нынешний муж. Но все прошло. Теперь Валерка с квартирой, упитан и улыбчив. Жить начал.

Начал жить, хоть и не признавался себе в этом, только после того как сошелся с Аллой. Правда, когда получил инвалидность и отпала у него острая нужда рыскать в поисках работы на кусок хлеба и, главное, на жилье — тоже жизни радовался. Ни клят, ни мят, сам себе хозяин. Компьютерами занялся, интернетом увлекся — ночами о жизни российской все подряд читает-высматривает, а днем за долгие хлопотливые годы спит-отсыпается да по магазинам ездит, бэушные компьютеры высматривает, детали к ним докупает. А когда сработал себе приличную машину, из дома дальше ближайшего универсама выходить перестал. Даже всей фигурой своей стал походить на опоссума, что ночной образ жизни ведет — выйдет если в люди, то голову в плечи втянет, походит среди них и юрк обратно в свою квартиру…

А квартира у него не комната съемная, а отдельная двухбедрумная. Двуспальная, если по-русски. Что не одно и то же, что двухкомнатная, а трех. Общая комната в счет не идет. Ее в Австралии всегда подразумевают, счет ведут только спальням.

Года два-три отсидел Валерка за компьютером и многое начал в нем понимать. Отремонтировать, программы поставить — без проблем. И подшаманивать потихоньку по своим русским знакомым стал. Так и Аллу нашел.

Свое счастье то есть.

Ее старенький компьютер не желал работать. Валерка раз пришел, другой… И начал жить в Австралии наконец-то по-человечески.

Алла отмыла его квартиру, и самого Валерку отмыла, откормила и обласкала. Через каждое слово обязательно скажет о том, какой Валерочка замечательный, как много всего знает и все понимает… Умная, в общем, женщина ему попалась.

Валерка ее слова поначалу впитывал, как промокашка чернила. Она говорит, а он и не шелохнется. Пропустить боялся хоть слово. Настрадался, натерпелся в своей долгой безгласой (по-английски с натягом — где поймет, а где, хорошо еще если впопад, догадается) чернорабочей жизни. Давно себя потерял. Находил только тогда, когда в Россию в гости ездил. Там — да. Там он во весь рост становился, и ему все в рот заглядывали, завидуя его заграничной, а значит, счастливой жизни. Ничего и говорить не надо, только то, что ты в Сиднее живешь. А дальше — сиди молчи-помалкивай. Все сами уверены в твоей счастливой доле. А вернешься из России в Сидней — снова беги, язык высунув, ищи работу — жилье оплачивать много денег надо. Даже если это только одна комната со столом и кроватью. Теперь другое дело. Жилье отдельное, комфортное, дешевое. Выданное правительством до самого твоего смертного часа. Хотя свои минусы все имеет. Никого из гостей, без предварительного об этом уведомления хаузкоммишен[20]. не имеет Валерка в нем права принять более чем на три дня. Это серьезно. Если не уведомишь, обязательно из соседей кто-нибудь эту работу вместо тебя сделает, оставив тебе наслаждение неприятностями…

— Здесь лучше к врачу не ходить. Залечат. Своих, советских, нужно находить. Те могут вылечить, потому что к больному еще относятся как к индивидуальному особому организму. А для австралийцев главное компьютерная программа. В ней по номерам для них уже все болезни расписаны и лечение к ним. Если первое лекарство не поможет, врач дает то, что под вторым номером, и так далее до десяти номеров. А потом начнет все сначала давать. Здесь медицина не на организм, а на деньги ориентирована. Есть деньги — болей долго. Нет денег — ложись и помирай.

А у нас все было по-иному, и система была замечательная, несмотря на все наши дефициты и подарки. Виной всему плохому и хорошему у нас был человеческий фактор, в нем только и была несостыковка…

Валерка перед гостями сидит в шортах, по австралийским меркам это нормально. Загорелый и упитанный. Даже живот — тугой на взгляд, с натянутой на нем кожей, — как шоколадный. Это не дачный загар, такой приобретается, когда животом под солнце.

Жарко. Так жарко, что кондиционер не спасает. Влажно — хоть бери веник и парься. Но летний день, каким бы ни был долгим, склонился к вечеру, надоедливое, накалившее жаром крышу солнце опустилось на самый краешек горизонта, и на балконе стало больше воздуха.

— Ой, попугаи, попугаи! — Алла, совсем как девчонка, припрыгивая на месте, машет в восторге руками, прижимает их к щекам. Стайка зеленых попугаев стремительно на фоне малинового зарева, что разожгло-раззадорило отступающее солнце, взмыла вверх и, тут же ухнув, как на волне, вниз, рассыпалась-растворилась над черепичными крышами домов.

— Какие у нас операции делали! — закрутил Валерка головой, усаживаясь на прихваченный с собой стул в самом углу балкона, изображая на лице и печаль, и восторг одновременно. — Хирург у нас был, Углов, по восемь часов операции проводил! По восемь! Конечно, ассистенты у него были, но вся нагрузка на нем одном! Я тогда студентом был и, хотя совсем иной профиль выбрал, ходил время от времени с ребятами-хирургами на него смотреть. Фронтовик был. Пожилой уже. Делегации из бывшего соцлагеря к нему ездили опыт перенимать. И вот, при мне это было, сам видел, немцы приехали; как водится, помывка, одевка, ввели в операционную немцев. Два часа прошло — им кофе надо. Вывели, напоили. Опять — помывка, одевка, снова ввели… Два часа — и опять им кофе подавай…

А операция идет!

Студенты у нас тогда из Египта были, у Углова учились, по-русски уже хорошо говорили, и один из них громко так, что всем слышно, говорит:

— Я теперь понимаю, почему русские немцев победили…

— Ой! Опять! Смотрите! Попугаи, попугайчики… — закричала Алла, умильно глядя в черепичную, густо сдобренную пальмовой зеленью даль.

Эти попугаи были синие с красными крыльями, и летели они не от дома хаузкоммишен, на балконе последнего этажа которого в поисках прохлады и свежего воздуха расселась русская компания, а, наоборот, из квартала частных домов, прямо по направлению к балкону. Мелькнув своим ярким оперением над бывшим врачом, учительницей, кандидатом наук, работницей некоего проектного института и химичкой, глядевших снизу, стая скользнула над крышей четырехэтажного дома и стремительно помчалась, обремененная своими птичьими делами, вглубь громадного города, оживающего под неоновыми огнями реклам.

— Профессора потом говорили, что в институте боялись, как бы немцы международный скандал не закатили, — продолжал, ничуть не сбившись, свою речь Валерка. — Но все обошлось. Кстати. Видели? Показывают эту неделю по новостям мальчика-китайчонка, на которого еще в апреле ворота железные футбольные упали и кисти рук отсекли. Ему операцию уникальную сделали — кисти рук пришили. Все уши прожужжали: говорят, впервые в мире… впервые в мире… И что такого успеха и такой операции никогда и нигде не было. А нам наш профессор на кафедре, Валентина Дмитриевна, рассказывала, как она еще в пятьдесят седьмом году молодым врачом присутствовала на уникальной операции — одному трактористу хирург руку пришил. Полностью трактористу руку оттяпало, а он — еще в то время! — ее на место пришил… Наш хирург. Ругаю себя, что не записал тогда ни его имени, ни фамилии, — обычный по тем временам хирург еще в те годы провел такую операцию! Это в пятьдесят седьмом! Все сшивал — все нервы, все жилы, все капилляры… День длилась операция, и никто домой не уходил — ждали результата. На ночь люди остались, ждали, какая утром будет рука. Если черная, то все — гангрена. А если в этой черноте будут хоть лиловые, хоть красные пятна — рука жива.

И утром рука была багровой!

Стопроцентный успех!

Валерка замолчал, немного разволновавшись, словно переживал те счастливые минуты успеха и всеобщей гордости, свидетелем которого когда-то была молоденькая девушка, ставшая затем его профессором.

— А теперь что? Теперь вся Россия больна. Все мозги наперекосяк, и все не так. Никакой психиатр не поможет! Добаловались свободой и демократией до кардинальных мер. Теперь только башки нужно откручивать…

И от жары, и от долгого Валеркиного говорения не только люди размякли, но и салаты. Одна селедка под шубой с белой шапкой майонеза посередине еще держала форму, а оливье совсем раскис и подался-осел во все стороны.

Такая жара.

Утром приготовил — вечером выбросил.

Холодильник не справляется, почти не морозит. А есть-то что-то надо, хоть и жара. Праздник на носу, и хочется в это время особенно русской еды, домашней, к какой когда-то привык и нет которой лучше и вкуснее.

Хотя не всем. Кто даже едой отгораживается от своей прежней жизни — сразу на тостики и креветочки с авокадо переходит. Как говорится, всяк по-своему с ума сходит — у каждого свой вкус и своя радость-печаль. À Валерка горой за оливье и борщ со щавелем, который здесь тоже можно раздобыть. Местные русские для себя выращивают и делятся иногда.

Сейчас гости, а утром Валерка поедет опробовать свою новую лодку, что купил по объявлению всего за двести пятьдесят долларов. По объявлению можно что угодно купить очень дешево. Много дешевле, чем в магазине, а иначе никто и не купит — в магазинах всего под завязку и тоже со скидками, чуть только сезон вышел. Еще раньше открыл Валерка неподалеку от города место в парке — река там протекает в мангровых зарослях, как в туннеле. Проезд в парк бесплатный, и парковка отличная. Машину поставит, лодочку спустит, поплавает, на берега полюбуется. Да еще купил в Saint Vincent and Paul[21] моторчик. Приладит его к лодке и будет на ней сидеть-плыть, даже не шевеля веслами. Может, и к берегу пристанет где-нибудь, поплавает.

Чем не жизнь?

Помогая Алле, вынес разморенные, истыканные ложкой салаты и, беря у нее из рук мороженое, сказал, не глядя в глаза, тихо и внятно, будто в любви объяснился:

— Алла, попугаев здесь, как грязи…

Гости немного отошли-оживились от Валеркиных пораженных обидой за Отечество речей и от своих ежедневных иммигрантских проблем — заговорили, заулыбались. Они еще не устроились, как Валерка, в этой жизни, еще с энтузиазмом выспрашивают и узнают все, что даст возможность им прочнее обосноваться на чужой земле. Валерка для этого кандидатура подходящая — все прошел, все испытал.

Валентина, увядающая женщина с голубыми чуть навыкате глазами, приехавшая к своему австралийскому мужу по объявлению, зная о нем только возраст, имя и место проживания, тоже может позволить себе не рыть копытами австралийскую землю в поисках пропитания. Старик не только за жилье не берет, а еще и выдает сто долларов каждую пятницу. Мало, конечно, для нормальной жизни, но редкость для мира, в котором у супругов разные кошельки. Хотя старик уже дважды весьма красноречиво вручал ей газеты с объявлениями о найме на работу, она не рвется идти гладить чужие вещи или мыть унитазы. Не на ту напал. Так и сказала ему. И пригрозила, что и в газету о нем напишет, и в суд на него подаст; вызвал, женился — так корми. Тот и замолчал.

Валентина сидит спиной к открывающемуся с балкона виду большого города с его шикарными домами с бассейнами и пальмами на заднем дворе, с четко обрезанной по краям зеленью газонов с гигантскими деревьями в цветах, с громадами магазинов с сияющими витринами, с ажурным долгим мостом и причудливо петляющей рекой, с гладкими, широкими дорогами и несущимися по ним чистенькими, словно только что из магазина, машинами. Она жаждет знакомств — не век же ей со стариком жить, и уже сейчас нужно о будущем думать. А о России у Валентины вообще печали нет. Едва в аэропорту вышла, закричала, раскинув руки:

— Здравствуй, мама-Австралия!

Ей все равно, больна Россия или уже при смерти — с ней она рассталась без слез, без сожаления, хотя еще окончательно не порвала со своими былыми привязанностями — русской беседой и русской кухней. Но и поняла — нескоро у нее в друзьях австралийцы появятся. Муж ее всю жизнь, считай, прожил, а знакомых у него только группа старичков и старух, что годами ходят вместе с ним в клуб по воскресеньям играть в настольный теннис. Ни Валентину к себе с Теддом не приглашают, ни Тедд их к себе. Встретятся в клубе, поиграют, пиво попьют и разойдутся по домам до следующей встречи. Посидела с ними Валентина один раз, когда Тедд ее показать своим старичкам повел, чуть со скуки не умерла. Сиди, улыбайся да как попка повторяй, сорри да сорри… Что английского не знает, тоже нужно извиняться. Понимает, конечно, кое-что, с Теддом калякает, а если быстро и бегло к ней кто обратится — все. Только сорри или для разнообразия — пардон.

Гости испытывали сложные ощущения — упивались чувством собственной удачи и особости, благодаря чему именно их и занесло из маленьких обнищавших российских городков в столь далекое и удивительное место, и одновременно ощущали чувство потерянности и неустроенности, вызывающие щемящую к себе жалость, усиливающую внутри них чувство ненастоящей жизни, словно они проживали не свою, а чью-то и смотрели на это почти со стороны.

Общего у них не только страна, откуда они приехали, а и волнения-интересы. Кроме темы, где заработать денег, их объединяет тема обзаведения жильем, виз, гражданства и вызова родственников. А Валеркина жизнь — тот идеал, к которому они, забыв о своих тщеславных мечтах, одолевавших их на родине, стремятся.

— Да, теперь я тунеядец, — усмехается на вопросы гостей Валерка, — но я сюда приехал хорошим специалистом, и теперь я никто не по моей вине. И я не испытываю никаких угрызений совести на этот счет…

Он подливает гостям вино и улыбается лукаво, почти мудро, всем своим видом демонстрируя, что ни о чем не жалеет.

Вино в Австралии для русских — удивительное событие, и на непритязательный вкус — отличное. За шесть долларов можно купить пятилитровую картонку. Выпьешь его, придя с поденной работы, за весьма экономным ужином — и посветлеет горизонт твоей жизни, и заиграет где-то там, далеко за ним, тебе музыка на манер старой мелодии, игранной на клавесинах, что громко крутят здешние мороженщики на своих ярко раскрашенных машинах:

— Да! — оживился, словно вспомнил что-то хорошее, бывший кандидат наук Владимир. — Я вчера документы подавал на жилье, был на комиссии, и как раз передо мной вышел оттуда мужик… В пальто…

Рожа красная, мокрая от пота — и в пальто!

Ну, я удивился, на него посмотрел, да и пошел — меня как раз вызвали. А после разговорился с нашей русской переводчицей, она и сказала, что тот, с потной мордой, тоже русский. Пришел на комиссию квартиру просить. Как раз передо мной был и у того же офицера, у которого мое дело. Литр воды перед офицером выпил. Сидел перед ним, воду пил и потел. Говорил, что почки у него больные, пить воду часто нужно, промывать почки…

А переводчица ему по-русски возьми и скажи:

— Иди, работай! Больной! Не позорься, не будет тебе квартиры. Твое пальто и бутылка с водой не анализы, которые к делу можно приложить…

Все засмеялись, и каждый стрельнул глазами в Валерку.

Валентина явно симпатизировала Владимиру. Подкладывала ему на тарелку салаты и, ведя разговор, всякий раз поворачивалась к нему всем туловом. На ней была тонкая, легкая, вся прозрачная маечка, не скрывающая под собой кружевного, мелкого, словно подставка для яиц, бюстгальтера, из которого темнела двумя полукружьями краев сокровенная плоть, на которую, несмотря на весь экранный разврат и нудизм, смотреть всем было неловко и боязно. Казалось, резкое движение — и соски выскочат из кружевных подставок и перестреляют всех наповал двумя залпами.

— Хорошо ей, переводчице, на работу посылать. Она-то устроилась, нашла работу человеческую, а его посылала джипрок[22] колотить?… — искала Валентина понимания у Владимира. — А я все там, в России, ненавидела. Все. Эту пьянь забулдыжную, эти подъезды грязнющие, лифты вонючие… И не жалею, что уехала. Если надо, если поможет, то и я не только в пальто в сорокоградусную жару на любую комиссию пойду, а и в шубе!

И в знак утверждения своей решимости тряхнула головой с налакированной крылом ворона челкой. Повернулась к Валерке, прищурилась на него, словно старалась лучше рассмотреть:

— Мне бы сестру вызвать… Да! Вот как вы думаете, этот знакомец ваш Коростылев, он что-то действительно может сделать? Он говорит, что поможет ей и мужа здесь найти, и документы на рабочую визу оформить. Но дорого берет… Мне работу предложил в агентстве своей жены — туалеты на пляже в Кроналле[23] мыть. Говорит, что это первая ступень, пока не осмотрюсь и не освоюсь…

— Иногда и последняя, — съязвил, рассеянно заглядывая в свой пустой фужер Владимир.

О парочке Коростылевых все знали гораздо больше Валентины, и о первой ступени тоже. И знания эти были столь обширны и тягучи, что никто не хотел заводить разговора ни о Коростылеве отдельно, ни о его жене с ее бизнесом — поживет, все сама узнает и поймет, а пока чего хотела, на то и налетела.

— И она мне говорит, — вновь начала Валентина, — вот начнешь работать, сразу себя человеком почувствуешь.

— Кто? — не понял Валерка.

— Да Коростылева, — тоном, каким говорят обо всех без исключения известных людях, пояснила Алла.

— А что у них дело какое-то еще появилось, кроме вытягивания денег у эмигрантов?

— Клинерский[24] бизнес открыли, уборщиц набирают. — Владимир знал об этом больше других. — Прибыльный бизнес.

— Прибыльный, наверное, — вновь подхватила-продолжила Валентина. — Я ей говорю: «Это когда я почувствую себя человеком, когда швабру в руки возьму?» А она мне: «Но это же только начало. Вот скоро у нас бал — австралийское Рождество, приходи. Вечернее платье наденешь и себя человеком почувствуешь». А я ей: «А после бала, когда опять швабру в руки возьму, кем я снова себя почувствую!?» А она мне: «Мы часто теперь планируем балы устраивать… На Новый год тоже…»

— Еще бы, — хмыкнул Владимир, — билетики по шестьдесят долларов, а пожрать ничего не дадут…

И тут же строго и даже раздраженно Валентине:

— Чем быстрее ты забудешь, кто такая, какой у тебя диплом и прочую ненужную здесь дребедень, тем тебе же будет лучше… Швабру наперевес — и вперед, учи английский.

— Вместе со шваброй? — вскинулась, не понимая еще многого, что скрывается за его словами, Валентина. — Ты знаешь, какой она объем работы дала?

— Знаю. Сам такие объемы делаю. А если у египтянина работать будешь, то он еще большие тебе задаст. Мне за пять лет только один раз повезло, с греком — работы тоже о-го-го, но хоть оплачивал пять рабочих часов, а не три, как все остальные. И не десять долларов в час давал, а пятнадцать…

— Да мне она столько дала, что и за десять часов не справиться, — упиралась в своей трудовой исключительности Валентина, обиженно комкая пальчиками в кольцах салфетку.

Все за столом, глядя на нее, усмехались глазами. Все «плавали», и все на себе узнали, что такое бизнес. Особенно тот, что на иммигрантском поте построен — одна эксплуатация, и только. Это выше почище. Но и там будь настороже. Самые мелкие грабители ночью идут на промысел, а те, кто грабят по-крупному, сидят в офисах, при галстуке и белой рубашке, с пером, бумагами и ноутбуком. С улыбкой днем грабят, вежливо и услужливо раздевают; печать одну если шлепнут или подпись поставят — тысячи с тебя сдернут.

— Ну, тогда сама по объявлениям квартиры убирай, — Владимир будто сквозь неохоту советовал Валентине. — Это будет как повезет и как сама договоришься. Если что-нибудь разобьешь или испортишь — плати. Я один раз статуэтку из фарфора разбил, явно дорогую — даму на качелях в шляпе и с букетом роз. Аж вспотел. Осколки быстро убрал и остальные статуэтки пошире расставил по комоду — благо их много было, и хозяйка за мной по пятам не ходила. Пронесло, — усмехнулся, вспоминая Владимир. — А один раз стену в душевой кабине выломал. Стену не скроешь и пошире не расставишь… Пришлось еще шесть раз вкалывать на них бесплатно…

Все расхохотались, оглядывая крупную фигуру Владимира, бывшего преподавателя сельхозинститута, живо представив, как этот рослый мужик, неуклюже повернувшись в душевой кабине, выдавил одну из ее стеклянных перегородок.

«Мусульманка», как теперь Валерка называл ее за глаза, весь вечер молчала, всем своим видом показывая, что она не такая, как все они. А чего пришла? Если спросить, то и сама, видно, толком не знает. Раньше она была просто Тамарой и носила короткие не по летам юбки. Хотела найти себе богатого мужа, да тот никак не находился. А сорок три года не шишнадцать. Нужны меры решительные. Покрыла Тамара свою крашеную-перекрашенную голову краской темной, шарфом ее замотала, юбку до пят сшила. Не захочешь, а внимание обратишь. Все мусульмане теперь в электричке с ней заговаривают, сестрой называют и Аллаха хвалят за то, как он велик, что душу еще одной неверной завоевал.

Пару лет назад вместе с Аллой на скачки ездила, вино пила так, что такси вызывали, чтобы домой отправить. Теперь не пригубит — нельзя, говорит, я муслим. Еду покупает в магазинах с халяльными[25] продуктами, потому что только такие продукты должны быть на столе у правоверных мусульман. А на самом деле магазин для нее — еще одна возможность расширить знакомства в том мире, ради богатств которого решилась она переменить всю свою жизнь.

Уже год такому цирку, а богача-мусульманина пока нет. Великовозрастный сын Тамары, любивший больше всего на свете лежать на диване и смотреть видик, также ожидает богатство. Решение матери поддержал:

— Мама, они все рич[26], рич, ты правильно делаешь. Если надо, то и я стану муслимом…

Тамара экипирована по полной мусульманской программе — все закрыто, кроме лица и ладоней. Сидит, потеет.

Валерку весь вечер раздражало, что, сидя за столом с чистой тарелкой, она демонстрирует, что не прикоснется к еде, которую никак нельзя есть правоверной. И что старательно не поднимала глаз на Рамзана, как и положено в той среде женщине не поднимать глаз на мужчину. Терпел, чтобы не вырвалось у него вслух, что зря старается — Рамзан не богат и скорее бы клюнул на блондинку, чем на муслимку. Да и то на вечер-другой. Но, пересилив раздражение, хозяин все же спросил, почти безмятежно-дружелюбно: неужели она согласится быть, например, третьей женой?

Тамара поправила свой хиджаб и, так же потупившись в тарелку, ответила:

— Ну и шо, шо третьей?

— Так денег же не будет? Раздели даже три миллиона на три части, и то только один останется. Ну, на хороший дом. Заметь, не на шикарный, а только на хороший… А жить хорошо тоже деньги надо…

— Они, чтобы вы знали, если не хватает у них денег еще на одну семью, ее не заводят, — не поднимая глаз, проинформировала собравшихся Тамара.

— Так у каждого на «хватает» и «не хватает» своя мерка.

Тамара невинно молчала. И Валерка не выдержал:

— А почтовым ящиком тоже будешь наряжаться?

— Это как? — опешила-удивилась Тамара так, что и глаза вскинула.

— Вот когда вся в черном до пят и только глаза, как в амбразуру, на улицу, — приставил он к своему лицу ладони дощечками. — Вот это и есть почтовый ящик.

Алла, почувствовав разлад, захлопотала, захороводила:

— Ой, смотрели по новостям — старый муж туфлей убил жену из России? Здесь, в Сиднее…

У Валентины, только что с улыбкой слушавшей Валерку, вытянулось лицо.

— Ей двадцать два года, а ему шестьдесят шесть. В Маун Дрют[27] жил, Джон какой-то… Или приревновал, или просто псих. Она в Русском клубе на банкетах подрабатывала, домой поздно приходила — после банкета самая работа, все нужно убрать. После банкета он ее и прибил… Шестнадцать лет ему дали, а через одиннадцать может подавать на помилование… Да! Еще диктор сказал, что в ночь убийства жена из России выкрикивала оскорбления в адрес мужа и пинала дверь в его спальню в течение сорока минут. Это где же такие силы девчонка после работы нашла? Сорок минут? По часам замечал, что ли? Ну, и, якобы, когда он открыл ей, они начали драться… И тут, в ходе борьбы, муж несколько раз ударил молодую жену по голове каблуком своего башмака, прежде чем понял, что она мертва…

— Ну-ка, врачи, — Алла повернулась к Рамзану с Валеркой, — как это можно туфлей старику молодую убить? Как это садануть надо? Камень, что ли, положить в нее?

Валерка пожал плечами, а Рамзан махнул рукой:

— Надоели здесь всем эти жены из России и все, что с ними связано, и никто, как ты, Аллочка, про камень и не подумает и никаких версий не построит… Убил так убил, туда и дорога…

Валентина вспыхнула и, окатив его презрением своих синих глаз, резко отвернулась. И ее груди в подставках угрожающе дрогнули.

— Верно. Надоели. Суд на стороне этого Джона. По его мнению, именно погибшая спровоцировала драку и последующее свое убийство, потому что он до встречи с ней не был замечен ни в каких дебошах и вел себя очень прилично.

Представляете? На эту его характеристику суд и опирался. А как вела себя до этого его жена из России? Явно ведь тоже не была замешана в дебошах, иначе как бы на ней женился этот старческий агнец с пятью детьми, которые все старше его жены? — волновалась Алла. — Конечно, он старый, и одиннадцать лет для него много, а девчонки-то нет. Жалко…

Никто не знал этой убитой туфлей мужа Надежды Засухиной, только Валентина ее видела однажды в том самом Русском клубе в Стратфилде. Но, может быть, ей это только показалось. Много там девчонок бегает, и часто они там меняются. И все стараются выскочить замуж за кого ни попадя, только бы здесь остаться.

Разговор сам собой вновь перешел на то, какие еще есть возможности у эмигрантов как можно лучше устроиться в Австралии…