Зима пришла холодная, сырая. Анна мерзла, куталась в теплые вещи. Анатолий купил ей глубокие войлочные тапочки выше щиколоток и просторную из овчины жилетку. Это спасало, пока не начались дожди, принесшие с собой всепроникающую сырость. Дожди шли почти без перерыва и днем, и ночью — холодные, обильные. С ветром порывистым или лились сплошной стеной с небес, под которой деревья вековые могучие гнулись до самой земли. Если бы кто-нибудь сказал Анне о таком каждодневном с небес водоизвержении, не поверила бы.
Дождь, дождь… Безрадостная картина, тоску навевающая.
Больше всех от сырости страдал отец, чью постель, прежде чем уложить его, Анна прогревала горячим утюгом. Это было хлопотно, но необходимо. В сырой постели старику трудно было согреться. Однажды, случайно оказавшись на распродаже подержанных вещей, она увидела у итальянки удивительное приспособление — сковороду на длинной ручке с плотно прилегающей крышкой и отверстиями по ее краю. Не сразу поняла, что это, и остановилась, заинтересованная. Удивительная сковорода оказалась не чем иным, как грелкой на угольях для просушки постели. Приобрела не торгуясь, и каждый вечер, разогрев уголья, быстрыми движениями, словно гладила белье, сушила-согревала постель отца. Прогретая сухим жаром, она нравилась ему. Ложился в нее, покряхтывая от удовольствия, и становился многословен:
— Так славно заботишься обо мне, Аннушка… Я сам себе надоел такой, каков есть — больной и слабеющий… Но еще многое помню — вот вкус черного хлеба помню, вкусен, особенно, когда свеж и солью посыпан… Все больше из детства помнится — там не страшно, не отворачиваясь смотрю туда. И картинки, словно в калейдоскопе, возникают перед глазами — набухшая почка, туман утренний, грибы, красавцы такие, мы с матушкой собирали… Там свежо, зелено, ландыши, птицы поют и белки… Нужно голову поднять вверх и смотреть… Терпеливо смотреть… Обязательно увидишь…
Потом он засыпал, прикрыв голову одной рукой, как если бы защищался от побоев.
От Анастасии вестей не было. Анна, встревожившись не на шутку, писала знакомым во Францию, спрашивала, знают ли они что-нибудь, но и от них не получила ответа. Весточка пришла от Николая Владимировича, которого Анна не осмелилась утруждать письмами. Тот писал, что Анастасия звонила, спрашивала дополнительные данные о его родне в Пензе. И что у нее все хорошо, что она отослала уже несколько писем в Австралию. Николай Владимирович выражал уверенность, что письма Анастасии вскорости должны преодолеть столь огромные расстояния и добраться к ним.
Все вздохнули облегченно — не сгинула, не пропала наша Анастасия. Жива!
Анна, словно на ней лежала вина, которую она стремилась отработать, со рвением взвалила на себя домашние хлопоты — мыла, стирала, готовила, стараясь окружить заботой и уютом этих так одичавших в своей холостяцкой жизни мужчин. Но Анатолий не спешил менять ни своего распорядка, ни уклада жизни. Сам готовил для себя на день перехватку и укладывал все в кожаную просторную сумку. Вставал раным-ранехонько в непроглядную зимнюю промозглую темноту, а возвращался, когда небо полыхало зимним красным закатом, взглянешь на который — и сам продрогнешь. Принял только одно новшество — перестал по дому ходить в башмаках, как это у них с отцом было заведено, переобувался в мягкие овчинные короткие сапожки.
Зато отец был рад вниманию дочери. Однако по-стариковски вредничал, если та заставляла его есть кашу, а не доедать, как он намеревался, кусок жареного мяса, оставшегося с ужина. И поворчав, отодвигал его от себя и принимался за кашу. Спорил с Анной, не желая менять рубаху по ее требованию, отговариваясь, что чистая, поглаживая при этом рубашку ладонями, не находя причины снимать, а потом с удовольствием облачался в чистую, поданную Анной, и благодарил, объясняя свою несговорчивость тем, что не хочет, чтобы она на него, старика, много тратила сил.
Внутренний неуют Анны, который она чувствовала из-за того, что живет с отцом, по сути, у чужого человека, полностью взявшего на себя заботу о них, постепенно исчезал. Анатолий был впереди них, а они — в подмогу ему. Как выражался отец, в воодушевленье. Он часто ни к селу ни к городу витиевато напоминал Анне:
— Годы берут свое, как бы мы ни бодрились. Нет тех свежих чувств, нет той радости жизни, наслаждения прекрасным, что были в молодости. Знаю, что превратился в ворчливого сухаря. А как иначе? Сколько пережито! Этот груз беспощаден, он давит. Обреченность все яснее, и наглое ее лицо из мрака неизвестности все ближе и ближе к тебе… Да, Анюта, такова правда жизни… Господь с тобой и множество молитв…
Потом, наконец, решившись, заканчивал искренне, с чувством:
— А к Анатолию я бы на твоем месте бежал без оглядки… Лучшего человека и нельзя себе вообразить… Он мне более чем сын…
К концу декабря наконец-то Анна поняла тех, кто говорил, что Австралия — страна яркого, ослепительного солнца. От него, слепяще-белого, невозможно нигде укрыться. Такой зной, такая сушь, такая безнадежность, словно все живое иссохло, пожухло, испепелилось и никогда уже не возродится к жизни. Смотришь вдаль и видишь, как от земли струится, словно от кастрюли на огне, жаркий пар. И в его мареве колышутся высокие травы, вспыхивающие от самой малой искры, словно порох, и далекие в голубой дымке заросли эвкалиптов, и еще более далекие, призрачные, словно мираж, по горизонту горы.
Горластые попугаи, надоедливые мухи — рукой не отогнать, маши не маши, для избавления от которых придумали специальные висюльки из бус, нашиваемых по краю шляп, — колышутся при каждом движении, мух от лица отгоняют. От жары и насекомых отдохнешь только поздно ночью, на веранде, на сквознячке. И более нелепых праздников Рождества и Нового года, чем здесь, она не могла себе представить — жара, а повсюду праздничные гирлянды на кустах роз, на разлапистых пальмах и по крышам Санта-Клаусы на санях, запряженных в кенгуру.
И ни капли дождя, ни единой горсточки снега, ни минуты прохлады.
Но она уже начинала любить эту, насквозь прожженную жарким солнцем страну.
…Они не слышали почтальона, который разъезжал по утрам на скрипевшем велосипеде от дома к дому, доставляя почту. Конверт, щедро облепленный марками с замеревшими на них в позе ласточек гимнастками, бравыми парашютистами с веселыми лицами и с красным перекрестьем серпа и молота, обнаружил отец, прежде по нескольку раз в день заглядывавший в пустой ящик, а отчаявшись, ограничил себя утренней слежкой за передвижением почтальона в панаме и в коротких, до колен, штанах. Пропустив появление почтальона и ни на что не надеясь, пошел, как он выразился, проведать ящик и вернулся почти бегом, размахивая конвертом.
Анастасия писала, что осталась в России, что влюблена в ее густые леса, синие озера, белую, снежную, морозную зиму. Что плакала, увидев васильки на краю желтого пшеничного поля. Что видела их дом, но внутрь не заходила. Его перестроили, но угадать былой облик она смогла. На месте фонарь под окном, да и сами окна прежние. Она не решилась взойти на крыльцо, бродила вокруг, то с одного угла, то с другого смотрела на чьи-то мелькающие тени в освещенных окнах. Что за люди, она не знает, но думает, что хорошие. Что многое из намеченного еще не исполнила, но нашла работу в библиотеке, что всем довольна и на душе у нее покойно. Что с нетерпением ждала весну, чтобы услышать пение соловьев, как не раз слышала в детстве. Напоследок справлялась о здоровье отца и просила их молитв…
Много раз перечитывали ее письмо, не зная, порадоваться за нее или опечалиться, не зная, что будет вернее. Анна боялась волнений отца от воспоминаний об их брошенном в спешке доме, а тот, неожиданно для Анны, после некоторого раздумья с тихой улыбкой произнес:
— А мне хотелось бы еще подышать свежескошенным сеном… Таким, как мы дышали в Драгоценке… Помнишь? — мечтательно смотрел он в ту дальнюю даль. Но тут же, спохватившись, что его слова вызовут у Анны горестные переживания, продолжил деловито:
— Притеснения судьбы не есть повод не любить своей Родины… Любить не грех, а долг… Я бесконечно признателен дочери за эту чудную картину нашей Родины. Отпишу ей особо… Знаешь, пренебрежение к своему — это почти исключительная русская особенность в сравнении с европейскими народами. Достоевский, как я помню, это отмечал. До кровавой революции эта особенность нас довела. Так жахнуло, что по всему свету разлетелись… Анастасия молодец. Меня никак не удовлетворяли газеты, газеты всегда врут. И про то, что делается в советской России, и про то, что русский народ бесследно исчез… Анастасии дома хорошо, и я рад. А моей душе здесь скучно. Но куда идти? Некуда. А жить только для брюха?… Хорошо еще, что ты со мной…
Встал, на что-то решившись, и поспешил в свою комнату. Вынес оттуда сложенную вчетверо газету и, не глядя прямо на Анну, протянул ей:
— Возьми… Анатолий настаивал, чтобы тотчас отдать ее тебе, чтобы ты знала, а я не хотел. Но сейчас решился. Судьбе грешно мешать…
Газета была изрядно истертая по углам, и было понятно, что долгое время она лежала под чем-то тяжелым, что сплющило до тонкости ее страницы, которые теперь с трудом разворачивались. Не понимая, в чем дело, Анна взяла, недоуменно поглядывая на отца в ожидании объяснений. Но тот молчал, глядя в окно с таким вниманием, словно ждал чего-то там, за ним.
На развороте главной англоязычной газеты штата, в самом его центре, на почетном месте, на цветном фото Анна увидела… Лео.
Постаревшего, но все такого же симпатичного, улыбчивого, сияющего счастьем рядом с девушкой в свадебном наряде. Она не удивилась, дважды обрадовавшись, что жив, что сама долгие годы, не зная ничего о его судьбе, всегда молилась за него, как за живого. Еще в Шанхае, когда кровь человеческая была дешевле воды, спросила у священника: как ей молиться за человека, о котором думает, что, скорее всего, его нет в живых? И старенький, прозрачный от недоедания священник спросил: видела ли она его мертвым? Нет. А кто-нибудь видел, говорил тебе об этом? Нет. Так и молись, как за живого, был его ответ. И, глядя на фотографию, она наполнялась благодарностью тому старенькому мудрому батюшке и была бесконечно рада, что Лео жив.
Под фотографией надпись: Лео Дюпонт, известный большими вложениями в строительство музея и театра города, со своей молодой женой. Пожелаем им счастья!
А дальше — сколько было потрачено на свадьбу, где будут проводить молодые медовый месяц… Это она прочла, перескакивая со строчки на строчку. Посмотрела на дату выпуска — прошло два года с лишним. Подняла глаза на отца:
— А почему ты сделал из этого секрет? Ведь я сама не была до конца ему верна — уехала с Джоном…
— Ну… — как-то задиристо, словно уличая в неточности дочь, мотнул головой отец. — Лео ты любила, а Джон — это только жалость одна… Не знаю — нужна ли она ему была? Вот в чем вопрос… А делал секрет потому, что никто не знает, как поведет себя любовь, которая теперь совсем ни к чему… Только тебя мучить.
Вдруг интереснее стало жить, зная, что совсем рядом, в паре часов езды, находится тот, о ком не переставала в глубине души молиться, смирившись с мыслью, что, скорее всего, его давно нет на белом свете. Еще один страх мучил ее при мысли о Лео — вдруг смерть его была лютая, свирепая…
Теперь душа освободилась, и можно облегченно выдохнуть.
Поначалу она склонялась к тому, чтобы поехать, увидеть, успокоить. Быть может, он тоже о ней плакал и переживал. Хотелось ему так о многом рассказать… Но стоило вспомнить о молодой жене, и решительность начинала таять, требуя новых, более весомых подтверждений необходимости во встрече. Но думать о встрече она не переставала.
Отец, по всему было видно, рассказал Анатолию, что Анне уже все известно о ее бывшем муже. В его взгляде, стоило только поднять на него глаза, читался вопрос — теперь ты знаешь, что решила? Но что она могла ему ответить, сама до конца не понимая, как быть? И потом, кроме шанхайского предложения поехать вместе в Австралию, ничего, хоть как-то определяющего их отношения с Анатолием, более не было. Кто она для него? И зачем ей объясняться, когда тот сам молчалив? Когда ни слова о себе и своей за порогом дома жизни? Да и о жизни вообще? И к чему теперь? Время ушло. Где та еще молодая светленькая худышка в материнском платье, по-нищенски прикрывающем ее торчащие лопатки?
Нет ее.
Зови не зови — не подойдет, не отзовется.
…Она добиралась до этого дома на взятой без спроса машине Анатолия добрых три часа, поплутав, не зная дорог и толком не умея водить машину. Но до конца не была уверена, что именно этот дом — дом Лео, хотя и наводила о нем справки в консульстве Франции.
Дама в сером поношенном пиджаке и длинной юбке с высоким разрезом сзади, лучше слов говорившей о том, что ее хозяйка — француженка, была невозмутима до невежливости. Выслушав просьбу Анны и не меняя выражения лица, она заученно задавала вопросы, позволив себе взглянуть на Анну с интересом только при упоминании имени Джона, которое Анна назвала, объясняя, как перебралась из Шанхая в Америку. Потом неспешно искала что-то в журналах, рылась в картотеке, а после, небрежно бросив Анне, чтобы ждала, надолго ушла.
Она вернулась, когда Анна, испытывая смущение, словно делала что-то нехорошее, постыдное, уже собиралась уходить. Протянула ей листок с адресом, заставив расписаться в журнале посетителей. За этой невозмутимостью консульской служки Анне читалось, что она знает Лео, и знает о его свадьбе, и думает об Анне не очень хорошо, и что напрасно она пришла сюда. Добавив тем самым Анне смятения, в котором та пребывала.
Машину, не подумав, она оставила перед зданием консульства на солнцепеке, и после холодного приема сесть на горячее сиденье, дотронуться до раскаленного руля ей было даже приятно. Но ненадолго. Отыскала тень, открыла все дверцы, чтобы сквозняком остудить салон, и замерла, обдумывая свои дальнейшие действия.
…За сказочно-красиво цветущими вечнозелеными рододендронами в старой, обжитой части города расположился каменный колониального стиля дом с полукруглой застекленной верандой, по всему периметру которой близко к окнам виднелись вольно расставленные на пушистом ковре кресла и диваны, обтянутые золотистой тканью. Мягкие подушки, меховые одеяльца для ног… Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, как важен для хозяев этот уютный, за стеклом, мир, как тщательно они его обустраивали и, конечно, как зорко его берегут.
Анна прошла по дорожке, с двух сторон которой выстроились постриженные прямоугольниками кусты азалии в ярких розовых цветах. Вольно разросшиеся гибискусы с желтой розеточкой лепестков росли ближе к веранде. Она заглянула в нее через стекло, надеясь кого-нибудь увидеть, но на веранде, как и в саду, все было ухоженно и безлюдно.
Маленькая, меньше воробышка, голубенькая птичка что-то высматривала в густой листве, перепрыгивая с ветки на ветку, и, как показалось Анне, посматривала на нее с любопытством. Она стояла, смотрела на птичью суету и решала, как быть. Мысли ее были коротки и ленивы и не могли дать быстрого ответа — уезжать ли домой или пройти к соседям спросить, не знают ли они, надолго ли отлучился господин из этого дома.
Скорее всего, медлить ее заставили какие-то неясные превращения в душе, возродившие воспоминания о том времени, когда она была с Лео, о ее чувствах к нему. Но обращение к прошлому сопровождалось ясной мыслью, что прошедшее время все изменило. Не только ее и Лео, а и целый мир вокруг них. И ей остро захотелось увидеть его, сегодняшнего, и сравнить с тем — из прошлого ее мира.
Решила — будет ждать.
До боли знакомый голос заставил ее обернуться. Занятая своими мыслями, она не обратила внимания, что напротив дома остановилась машина. Должно быть, неслышно скатилась под уклон на холостом ходу и остановилась, немного не доехав до припаркованного перед домом автомобиля Анны.
Мужчина, выйдя из машины, не прерывая разговора с кем-то, остававшимся внутри, глянул на нее, как на незнакомку, забредшую за его калитку, и уже намеревался обойти машину, чтобы открыть дверцу пассажиру, как вдруг, словно испугавшись, остановился и уперся в нее взглядом. Он смотрел на Анну, не меняя выражения лица, потом пошел вперед, к ней, словно для приветствия вытянув руку. Какая-то тихая боль шевельнулась в душе Анны, глядя на него, на его выброшенную навстречу, словно для приветствия, руку. Ее вдруг охватило странное чувство — словно не было ни японцев, ни Джона, ни Франции, а вышел Лео утром рано, тихонько, чтобы не разбудить, а теперь вот он, идет к ней.
Он был почти такой же привлекательный, как прежде. Только без улыбки.
Подмечая все, до мелочей, она оставалась стоять неподвижно. Еще немного — и они окажутся лицом к лицу…
За его спиной, не дождавшись, когда ей откроют дверцу, из машины вышла молодая женщина, та, с фотографии, остановилась, с недоумением глядя вслед мужу, и звонко окликнула его. Лео, словно опомнившись, оглянулся на нее и, увидев, что жена пошла за ним, остановился дожидаясь. Взяв жену под руку, подошел к Анне.
Теперь вид у Лео был опрокинутый, словно он только что получил неожиданный удар и не знал, откуда получил и за что. На лице его жены, напротив, царило полное спокойствие. Цепким и быстрым взглядом она окинула Анну, словно из охотничьего ружья выстрелила — наповал.
И смятение на лице Лео, и его намеренная медлительность, с которой он подходил к Анне, уже узнав, и то, что ему потребовалось время, чтобы обдумать, как быть — ради этого он остановился и ждал, чтобы подошла жена, — все это многое высветило Анне, что она развеселилась.
— Здравствуй, — сказала она, испытав глубокое радостное облегчение. — Я много плакала о тебе и очень рада, что ты жив…
Она улыбалась, как далекая глухонемая дурочка, что жила на базаре в Шанхае, — дружелюбно, ясно.
И Лео совершенно неожиданно и неуклюже, не высвободив своей руки из-под руки жены, обнял Анну свободной рукой, заставив ее некстати рассмеяться — так нелеповесело сгрудились они втроем под жарким солнцем среди цветов и порхающих птиц, что невозможно было удержаться.
— Это Анна, мы с ней были вместе… Давно. Когда я жил в Шанхае, — освободив Анну от объятий, на французском принялся виновато объяснять Лео своей супруге, кто такая она, Анна. И затем снова Анне, так же виновато, уже на английском:
— Я не мог из Гонконга вернуться в Шанхай, там уже были японцы. Это произошло неожиданно быстро. Ты ведь сама знаешь, Анна, как много тогда лилось крови, как ничтожно мало ценилась человеческая жизнь… А я французский подданный… У меня могли быть неприятности с японцами. Большие неприятности. Концлагеря и прочее… У меня не было возможности… И я плакал о тебе, Анна. Я часто вспоминал те груши и мои слова, что ты не будешь больше кричать от страха по ночам. Но я не мог приехать, чтобы спасти тебя… Моя вина, что я не взял тебя с собой, но я был уверен, что смогу вернуться… Прости…
— Лео, Лео, — видя как ближе к испугу меняется лицо его жены, заспешила прервать его Анна. — Я пришла к тебе безо всяких на тебя прав и без всяких претензий. Я долго думала — идти к тебе или оставить все как есть. Но решила, что, если ты оплакиваешь меня, тебе станет легче, когда ты узнаешь, что я жива. Я тоже думала, что тебя нет на свете… Но я молилась о тебе, как о живом. Так священник мне сказал… И я теперь очень рада этому. И счастлива тебя видеть.
Ее слова вызвали в глазах Лео блеск близких слез, похожих на испуг.
— Что она хочет? — громко спросила, не выдержав паузы, державшая под руку Лео жена. — Она просит денег? Дай ей денег, и пусть она быстрее уходит…
Она думала, что Анна не знает французского.
Услышав голос жены, казалось, Лео выдохнул, с облегчением найдя предлог отвести от Анны взгляд, ничего не отвечая на ее слова.
— Нет, мадам, — тотчас легко повернулась к жене Лео Анна, — мне не нужны деньги. Я пришла сказать, что очень рада, что Лео жив.
Замешкалась, успев понять, как не к месту теперь будет ее объяснение этой даме, что она беспокоилась, что Лео ее оплакивает, ничего не зная о ее судьбе. И что она, в первую очередь, хотела избавить его от возможных печали и терзаний. И поняв никчемность своих признаний, замолчала, чувствуя себя непрошенной, ненужной. Почти жалкой.
Теперь Лео смотрел на нее с вежливой улыбкой, и Анна заметила, как успокаивающими движениями он поглаживал кончиками пальцев руку жены, которая после французского Анны приобрела вид обиженный и невинный.
Анна смотрела на стоящих перед нею супругов, будто художник, сотворивший полотно и оценивающий конечный результат. Она ждала чего-то еще — может быть, пары слов, которые сделают ее приезд сюда не столь плачевно-ненужным. Но Лео молчал, продолжая улыбаться радостно-принужденно.
Еще мгновение — и Анна улыбнулась веселой, какой-то даже безжалостной к ним улыбкой и тихо, словно бочком, отошла от них. А потом, совершенно освободившись от неловкости, чувствуя на себе их взгляды, пошла не оглядываясь, стараясь не задохнуться от нервного смеха и невесть откуда подступавших ненужных слез. Она шла по асфальтной дорожке, обрамленной цветущими кустами, к оставленной на обочине машине Анатолия, слыша, как деловито стучат каблучки ее красных туфель, обязанностью которых было привести ее к счастью.
Доехала до дома быстро, словно дневные происшествия разом стерли ее робость и неуверенность автомобилиста без опыта. Зарулила во двор, как раз когда отец, весь день карауливший ее в кресле на веранде, собирался пойти в дом. Он не знал, куда Анна уехала утром, но догадывался. И был взволнован. Подождал, когда она подошла к нему и в изнеможении опустилась рядом в кресло.
— Папа… — начала Анна с застенчивым смешком, не глядя на отца. — Мне казалось, что меня невозможно ничем удивить. Но я удивлена сегодня до крайности. Все, что я сегодня сделала, было словно для того, чтобы удивить саму себя…
— Вот и славно, что удивилась, — отец ласково-осторожно погладил ее по спине. — Это мне уже нечему удивляться, а тебе нужно и удивляться, и смеяться. Пойдем в дом, пообедаем, поговорим не торопясь. Винца выпьем…
Пахло чрезвычайно вкусно. Анна почувствовала, как голодна, как нестерпимо хочет есть. И как при этом опустошена и вымотана событиями дня. И как рада — до счастливого вздоха — вернуться домой…
К отцу, к Анатолию…
— А ты чего хотела? — отец, несмотря на равнодушие, с которым встретил рассказ Анны, все же был огорчен реакцией бывшего зятя на неожиданное появление перед ним Анны, но и полностью его оправдывал:
— Явилась словно снег на голову… Это все ваши женские сантименты — вдруг ему было больно, когда он умирал? Вдруг он сидит и думает-переживает, что я убита?… Тем более это глупо с твоей стороны, после того как видела его свадебную фотографию… Да Бог с ним, с Лео… Француз он и есть француз — легкомыслен и забывчив. Ты-то как? Что ты пережила?
— Папа, — потянулась к нему рукой, чтобы надежнее успокоить и придать вес своим словам. — Огонь, если и бушевал в моем сердце на французский манер когда-то, полностью погас, осталось одно пепелище, которое и заставило меня ехать с утешениями, в коих, это даже мне весело теперь понимать, никто не нуждался…
И вдруг, опасно задрожав губами, жалобно добавила:
— Жена его на меня смотрела, словно на нищенку, — брезгливо и жалостливо…
Но тотчас встряхнула головой, отгоняя от себя все, что произошло за день, и все свои впечатления от пережитого:
— Закрылась рана — забыл о боли… Так сказал мне когда-то один замечательный человек. И я рада, что эта рана по имени Лео теперь закрылась в моей душе… И я хочу одного — покоя. Я устала трепетать в этой жизни, как пламя свечи на сквозняке. Мне, как какой-то лодчонке в половодье, все время нужно было плыть и плыть, стараясь удержаться наплаву. Я устала, папа, плыть и плыть всю жизнь! Я покоя хочу как награду…
— Мудрые слова, — торжественно-грозно поднялся отец, неуклюже отодвинув подальше от себя стул. — Судьба благословила меня, дав дожить до седых волос. Сколько людей на моих глазах умерло раньше, чем смогли поседеть их волосы. Не счесть. Конечно, за эти годы я много перенес горя и похоронил любимую… Я старик и вечно жить не буду, и теперь, когда не вижу препятствий, хотел бы успеть благословить дочь и дорогого моему сердцу человека… Чего замерла? Не мое это, скажешь, дело? Вздор! Покамест я отец, я знаю, что лучше для дочери! А вы — гордые самодоволы. Ни туда ни сюда, а как листья сухие по ветру… Глядеть на вас, глаза слепнут. Словно в жмурки играете…
Анна опрокинулась в смех:
— Папа! Как вы все повернули! Разве… — она не успела договорить, Анатолий вошел в дом и бросил тревожно-испытующий взгляд на разом притихших Анну с Иваном Силуяновичем.
— Анатолий! — отец Анны, словно карточный шулер, застигнутый врасплох, оживился чрезмерно. — Ждем тебя, ждем… Мы с Анютой мясо по твоему рецепту приготовили…
Анатолий еще раз оглядел обоих проницательным, даже слегка насмешливым взглядом. И этот его взгляд непонятно почему рассердил Анну. Она принялась за мясо в своей тарелке с такой злой энергией, точно это Анатолий сегодня обнял ее одной рукой, второй одновременно придерживая жену. Но, не сумев с ним справиться, отложила прибор в сторону. Прищурив саднящие от непонятного раздражения глаза, она как можно беззаботнее взглянула на Анатолия.
Тот сидел мужиком, в котором уже никак нельзя было угадать бывшего принца с чуть поседелыми висками, танцевавшего с ней три танца подряд. Видно было, как он устал, как отяжелело его тело, как безжалостно стерло время остатки молодости на его лице. Эта усталость ощущалась в нем, как едкий запах дыма в столовой от жаровни, на которой отец готовил мясо.
Анатолий, почувствовав на себе ее взгляд, поднял тревожно-выжидательно глаза. И Анна, совсем запутавшаяся от всего, что с ней произошло, вдруг выпалила:
— Так вот, Анатолий, папа хочет нас благословить, а вы еще мне не признались и предложения не сделали. Когда решитесь?
Отец, близкий к обмороку, замер на пороге, чуть не выронив из рук тарелку с мясом для Анатолия. Он никак не ожидал от Анны такого и не знал, как теперь ему быть.
Анатолий глянул растерянно, словно Анна вылила на него ни с того ни с сего ушат воды, и мгновенно превратился из усталого мужика в испуганного взъерошенного мальчишку. Чуть привстал со стула, зачастил словами:
— Ах, черт меня возьми!.. Какие вы вопросы задаете! Какие вы вопросы задаете! Вы это серьезно?
— Совершенно, — Анна задиристо, даже по-хулигански, подняла, словно для тоста, бокал вина, глядя через него на Анатолия дерзко, с вызовом, словно человек, оставивший за собой последнее слово. Но ей недолго было суждено оставаться дерзкой.
— Простите… Не может быть! — ошеломленный, сбитый с толку, стараясь сохранять независимый вид, вконец расстроился Анатолий.
— А вот представьте, — не унималась Анна. Анатолий, отодвинув от себя тарелку, в упор посмотрел на нее:
— Это будет мой счастливый день. Вы мне очень нужны… — И под взглядом Анны, разом потерявшим дерзость, понял, что нужно еще что-то сказать, простое, но значительное:
— Самый счастливый… Навсегда, навеки.
И повторил:
— Вы мне очень нужны…
Анна почувствовала, как в груди у нее стало тесно. Очень много несказанного слышалось ей в этих произнесенных чуть сипло словах — и обид, и тоски, и разочарований. Горечи о всем несбывшемся, утерянном. И еще о том, что ничто из пережитого не повлияло на его отношение к ней.
Немного закружилась голова. Только и сумела, что опустить глаза вместо ответа. Но вдруг поднялась, потянув за собой Анатолия, и встала на колени перед отцом, в полной растерянности все еще державшего тарелку с прожаренным, как любил Анатолий, куском мяса.
— Благослови нас, папа… Ибо не было мне жизни без него… — сказала просто и торжественно.
Отец заспешил-заторопился, снял икону, бестолково отодвинув стул ногой, который упал, громко стукнувшись спинкой об пол. Но стук этот не нарушил торжественного ожидания на лицах Анатолия и Анны. Отец поднял к груди образ:
— Благословляю вас ликом Богородицы на брак, дети мои, и желаю счастливого семейного пути, который вы заслужили. И пусть мои слова и Покров Богородицы оберегут вашу семью от горя и страданий…
Трижды перекрестил иконой сначала Анну, затем Анатолия. И еще раз трижды, но уже обоих, тем самым соединяя их вместе. Потом поднес икону для поцелуя, начав с Анны, и напоследок произнес торжественно-строго:
— Господь Иисус Христос сказал: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью». Вот и вы уже не двое, но одна плоть…
Закончив, он придирчиво оглядел их, стоявших на коленях, словно проверяя, должным ли образом подействовало на них только что произошедшее таинство, и, увидев на их лицах одновременно некое подобие восторга и удивления, тот самый нужный, настоящий отблеск торжественности, заговорил, смеясь глазами, благодушно-радостно:
— Лучше бы было, конечно, благословить вас утром, с лучами солнца, что новый день начинают. Но рад, очень рад такому неожиданному сюрпризу. Порадовали меня, дети мои, живите счастливо и долго…
И кинулся поздравлять Анатолия, называя его на все лады — зять, зятенька, — и рассмеялся, раскрывая объятья для дочери:
— Вот ты какова!.. Не ожидал, не ожидал… Теперь дело за батюшками да за свадебкой. А давайте закатим теперь пир на весь мир! Да по-русски! Чтобы много гостей… В новом прицерковном храме, чтобы традиции соблюсти… С хлебом и солью…
Он торопился говорить сам, понимая, что Анна с Анатолием, притихшие, были слишком взволнованы произошедшим, чтобы отвечать ему. Сидели за столом, словно не веря тому, что только что свершилось, восторженно и удивленно оглядывая друг друга.
Долгий необычный день дотянулся до заката. Длинные тени прочертили косые полоски от ближайших эвкалиптов до самых окон. Она думала, что едва приляжет, закроет глаза и тотчас уснет. Но сон спустился к ней лишь на рассвете.