Письма от отца из Австралии добирались долго. Он писал подробно, обо всем, вкладывая в конверт свою фотографию или открытку с видами далекой жаркой страны с невиданными животными и ядовитыми змеями. Писал, что помогает Анатолию по мере своих сил, что скучает и боится не увидеть, что часто снится мать, что нет без нее ему успокоения…
Сестры долго рассматривали его родное состарившееся лицо, удивлялись голым стволам величественных эвкалиптов на открытках, словно нарочно дочиста ободранным, умилялись невиданным ими прежде ни на одной картинке зверькам коала. И писали в ответ так же много и подробно: о своих хлопотах, о вечерах в русском клубе, о службах в церкви, о благотворительных обедах. Так, чтобы отец прочел письмо не в одну минуту, а читал долго — одну страничку за другой…
Фотографий, где был бы Анатолий, отец не присылал, хотя не было ни одного письма, в котором он бы не рассказывал о его делах, об успехах, позволивших ему взамен фанерной продуваемой ветрами развалюхи строить дом, в котором у отца будет своя спальня. Сестры передавали в каждом письме Анатолию поклоны и благодарности за его внимание к отцу, желали всяческих удач и здоровья.
Зима прошла неожиданно скоро. Анна, каждое утро отрывая листик календаря, с замиранием сердца отмечала, как стремительно близится день отъезда Анастасии, намеченный на май. Даже не успела приобрести привычки просыпаться от дивного запаха кофе по утрам, как и впервые, испытывая яркое счастье пробуждения… И вот он, так близко, так рядом, — отъезд Анастасии. И ее, Анны, — в Австралию.
Анастасия варила кофе на медленном огне в красной турке, ни единого раза не позволив Анне проснуться первой. Иногда Анна, грея о чашку с горячим кофе руки, удивлялась: спит ли Анастасия, или специально сидит на кухне, чтобы, уловив момент ее пробуждения, тотчас ставить кофеварку на огонь? И признавалась, что очень ценит эту заботу, напрямую связав ее с понятием счастья.
Весна щедро расцветила все вокруг. Зацвел каждый кустик и каждое дерево в саду Анастасии, которая чем ближе был день ее отъезда, тем выглядела более взволнованной. Как-то раз Анна, внезапно проснувшись, тихонько прошла на кухню напиться и увидела бродившую в халате по саду сестру. Утро было прохладное, росистое, в легкой, еще прозрачной синеве, не успевшее потеплеть после ночи. Только-только на востоке проглядывалась заря, обещающая первые беспомощно-тонкие и несмелые лучи солнца. И в этом тихом царстве Анастасия, прохаживаясь от дерева к дереву, казалось, говорила с ними.
Прощалась.
Анна не стала ее окликать, не стала мешать, отчетливо поняв, что собирается Анна в Россию не на короткое время, не в гости — навсегда.
…Николай Владимирович, услышав от Анны о решении Анастасии ехать в советскую Россию, не поддержал об этом разговора, но, когда Анна, вернувшись с покупками, стала прощаться, предложил ей присесть. Он выглядел как человек, который набирается смелости сказать одну из тайн своей души, но еще не уверен, нужно ли ему это делать. Анна смотрела на него, не зная, как быть — поощрить его своим пристальным вниманием или, наоборот, развеять его желание легкомысленным вопросом о погоде. Но Николай Владимирович решился:
— Мы имеем честь принадлежать к первой волне эмиграции. Мы старались всеми силами сохранить русскую культуру. Более того, поначалу мы жили при собранных сундуках, ждали только одного — возможности вернуться в родную Россию. Казалось, еще немного — и большевики падут, придет конец хаосу, и мы тотчас, не теряя ни минуты, отправимся домой. Но, как вы знаете, была не только первая волна, а еще и вторая, и третья… Я долго думал, мечтал — приеду в Москву, стану на колени, поцелую землю… Каково сейчас тем из русских эмигрантов, кто, возвращаясь, целует русскую землю, а уже через три месяца, может быть, проклинает… Но знаете, Анна, это не меняет дела. И я рад за вашу сестру. Дай ей Бог здоровья, буду молиться о ней… Я же уже не лелею иллюзий. Я теперь француз, здесь и упокоюсь.
Он оживился, словно выполнил тяготивший его долг сказать то, что может сделать более решительным безрассудный шаг Анастасии, и, испытывая некоторое облегчение, трогательно развеселился:
— Вчера в клубе услышал анекдот… Знаете, французский, но придуманный обязательно русскими. Послушайте… Как-то один книготорговец, предупрежденный о решении Дюма зайти к нему в магазин, желая польстить писателю, убрал с полок все книги, выставив на их место только книги Дюма. Дюма вошел в магазин и, оглядевшись, встревожился:
— А где же книги других писателей?
— Других? — переспросил его растерявшийся продавец. — Проданы.
И, дождавшись, когда Анна весело отсмеется, подвел итог:
— У нас теперь на завтрак кроусаны вместо каши, а быт, знаете ли, дорогая Анечка, это не только один желудок, это еще и душа. Да-с… Без быта невозможно и рождение писателя, так что один Дюма остался, остальные все проданы… У меня с Зиночкой нет надежд ступить на землю предков. Моя мама и я родились в Пензе, и моя русская бабушка там родилась. У нее было много братьев и сестер, которые остались жить в этом городе. Но я не знаю ничего об их судьбе. Давно нарушено наше привычное течение жизни, ушло спокойствие и счастье, осталось только их предчувствие… Но она внутри нас — Родина. Она частица тебя, твоей души. Она помнит нас и, уверен, тоскует, что нас нет…
И тут же, спохватившись, что слишком разоткровенничался, церемонно поинтересовался: не наскучил ли он Анне своим нытьем?
— Что вы! — Анна была растрогана признанием старика. Пока Николай Владимирович говорил, она думала о своем отце, о матери, чья могилка одинока и не ухожена и навсегда осталась в чужой земле. О могиле деда в родной заснеженной земле, из которой бежали. И теперь не найти, сколько ни старайся, той могилы, потому что даже название станции истерлось в страшном круговороте событий… Ласково взглянула на Николая Владимировича:
— Анастасия обязательно зайдет к вам перед отъездом. Она исполнит все ваши просьбы… Она разузнает… Если будет возможность, она отправится в любой уголок России, чтобы разузнать нужное для вас…
Закончив, неожиданно для себя, порывисто обняв старика, расплакалась.
Внешне Анастасия была необычайно спокойна. Готовясь к отъезду, собирала чемодан, стараясь угадать, какие вещи брать, на какую погоду, чтобы не промокнуть, не замерзнуть, не забыть ничего и на возможную жару. Посещала желающих передать весточку в Россию или, таких было большинство, наоборот, разузнать, если можно, прислать весточку оттуда. При этом в глазах русских в Париже она была неслыханно неосторожной, самоубийственно неосторожной, если не сказать безрассудной. Вся эмиграция говорила о страшных застенках, и, глядя на Анастасию, каждый думал о том, что она может прямиком угодить в лагеря и сгинуть в них навсегда.
На все предостережения Анастасия давала один и тот же ответ, что в советском посольстве знают и уважают ее как участницу Сопротивления, обещали помощь и содействие по приезду во всем, и она уверена, что ни лагеря, ни тюрьмы ей не угрожают. И на вопрос, когда она планирует вернуться во Францию, отвечала уклончиво — там видно будет… Как пойдет…
Это еще больше убеждало ее собеседников в том, что она своими руками готовит себе судьбу человека, на которого мчится чугунный огромный паровоз, а тот не желает его замечать.
Анну все больше охватывала печаль близкого расставания с сестрой. Она уже не пыталась уговорить Анастасию добираться к отцу, порадовать старика. Но порой не выдерживала, словно издалека, словно ненароком заводила разговоры о сгинувших бесследно людях. Не в России, нет, здесь, во Франции, к исчезновению которых, по слухам, именно советская власть приложила руку. На что сестра, глядя на нее как-то особенно долгим, глубоким взглядом, неизменно отвечала, что не станет отказываться от поездки. И что верно в словах сестры так это то, что Анне действительно нужно поторопиться к отцу. Чтобы, не дай Бог, не опоздать. Чтобы потом не пожалеть…
Перед самым отъездом отслужили молебен и, проверив в последний раз, все ли уложено в чемодан, устроили под навесом прощальный ужин. Веселый и грустный одновременно. Смеялись, вспоминая все, над чем можно было пошутить в их жизни, и грустили о близком расставании.
Быть может, навсегда…
Утро выдалось по-летнему жаркое. Уже отцвели каштаны нежными душистыми султанчиками, превращавшие скверы и парки в сказку. Но воздух еще хранил их запах, по поверью французов, способный укреплять супружескую любовь. Чтобы не торопиться, заранее заказали такси и, подъехав задолго до отправления поезда, были приятно удивлены, что на перрон уже был подан их состав — сверкающий свежевыкрашенными зеленой краской вагонами и чисто вымытыми стеклами окон с белыми шторками. На каждом вагоне издали заметная табличка, на ней по-русски красными буквами: Москва — Ницца — Москва. Остановились, разглядывая поезд в непривычной окраске и, особенно, надпись на табличке, пока подоспевший носильщик не подхватил их багаж на свою тележку:
— Куда, мадам? К московскому?
Заторопились вслед за ним, на ходу вынимая билет из сумочки, чтобы уточнить номер вагона, который и без того точно знали, но отчего-то, прежде чем ответить носильщику, должны были с ним свериться. Остановились возле нужного вагона, в котором Анастасии ехать трое суток. Состав подан, но двери вагонов еще наглухо закрыты. Слишком рано. Торопиться больше некуда. Будут ждать.
На перроне, ближе к низкой ограде, отделяющей перрон от улицы, начинали собираться отъезжающие — переговариваясь, беглыми поцелуями обмениваясь с подходившими к ним провожающими. В поведении некоторых из них чувствовалось напряжение, а на лицах тревожное ожидание близкого расставания. Анна подумала, что и ее лицо, как у некоторых дам, нервно теребящих в руках ручки дамских сумочек, также сдавлено чувством беспокойства, почти страха предстоящей разлуки. Чтобы скрыть от Анастасии усиливающееся с каждой минутой чувство одиночества, в который раз принялась уточнять время ее прибытия в Москву, наказывая, чтобы та не искала гостиницы ночью, а выждала утра на вокзале. И иное, легкое, простенькое, необремененное смыслом. Анастасия во всем легко соглашалась с ней, успокаивала и, выждав момент, оставив Анну, прошлась вдоль вагона, в котором ей предстояло преодолевать длинный, через всю Европу, путь, заглянула, привстав на цыпочки, в окно, и погладила написанное на табличке слово «Москва», словно поздоровалась.
…Первый день после отъезда сестры Анна провела в тоске. Двигалась, смутно понимая, что собирается сделать. Но мало-помалу пришла в себя. Дела заставили. До ее парохода в Австралию времени оставалось всего ничего. Дождется звонка от сестры — что прибыла, что все благополучно, и в дорогу.
Страшилась двинуться в далекий путь — конец света, как-никак. Совершенно неизвестное измерение. Доберется ли? Одна только мысль побыть с отцом, хоть недельку, хоть день, была ее главной двигательной силой. Еще теплила в себе надежду, что, может быть, вместе с Анастасией они еще поживут в ее домике, вместе встретят здесь старость, будут ухаживать за садиком и сидеть по вечерам на террасе, слушать посвистывание прыгающих с ветки на ветку синичек и смотреть, как старая яблоня бесшумно роняет яблоки в траву… Но понимала, что ей только и остается, что надеяться.
…Голос Анастасии, как показалось Анне, звучал с несвойственной ей отстраненностью, хотя, как и всегда прежде, с нежностью. Сестра сказала, что здорова, что все прекрасно, только лишь устала в дороге, что Анна не должна о ней беспокоиться, все у нее благополучно, и что обязательно напишет подробности. Люблю и молюсь о тебе… — сказала, и тотчас разговор прервался, не дав времени ответить Анне. И Анна, расстроенная и даже испуганная этим, еще долго кричала в трубку, в пустоту, имя сестры. А потом сидела возле телефона в ожидании нового звонка, так долго, словно время остановилось, перестало скользить. Но безуспешно.
Месяц в океане на грузопассажирском корабле, который заходил во все возможные порты и стоял там выгружаясь порою сутками, казался ей вечностью. Не лайнер пассажирский с комфортными каютами и хорошо выверенным маршрутом, чтобы без тайфунов и бурь, а огромное с неопрятными каютами плывучее корыто из черного железа. Анне вообще досталась не каюта, а мышеловка — кровать с бортиками, словно люлька для ребенка, чтобы ненароком не выпал, и полка для чемодана в виде сундука, по совместительству служащего стулом, на стене малюсенькое зеркало да россыпь крючков для вещей. Самое отрадное — круглый иллюминатор, который она могла открывать в тихую погоду и дышать морским воздухом.
Плыли мимо малых островков с еле угадываемыми хижинами и мимо больших, с высокими домами, с шумными портами, забитыми железными кранами, похожими на диковинных жирафов, шокирующих своей недюженной силой. Плыли в безбрежной водной шири, страшась тайфунов и угадывая их по рваным черным тучам, несущимся по небу наперегонки. Было страшно понимать, что есть только небо над головой и одна вода вокруг. А когда ветер, не щадя корабль, мотал его по кипящему океану, словно щепку, и огромная волна поднимала судно на гребень и, чуть задержав, злорадно забавляясь, бросала со всего размаху вниз, в бездну, она молилась страстно, истово, порой не веря уже, что увидит когда-нибудь отца, Анастасию. Да и вообще — увидит кого-либо, доберется до земли, до какого-нибудь ее краешка… В это свое третье путешествие по водам океанов до конца, до самого донышка поняла Анна, что недаром говорят: кто в море не бывал, тот Богу не молился.
Отец старчески поник, обмяк телом, словно съежился. Поредел волосами, светлыми, густо поседелыми. Только глаза оставались прежними, родными. И Анне, взглянув в них, не было нужды отыскивать своего прежнего папа за глубокими морщинами, избороздившими щеки, и за по-стариковски неопрятно отвисшими усами.
Стояли и плакали, обнявшись. Не таясь и не смущаясь, плакал отец, вздрагивая иссохшими, словно у подростка, плечами, сквозь слезы говоря, что потерял всякую надежду увидеть ее и что-то еще, с трудом различимое.
Анатолий стоял в сторонке, словно был ни при чем, почти посторонний. Анна удивилась и его разительной перемене — следы былой красоты его черты еще сохраняли, но та белая проседь на висках давно победила всю смоль его волос. На загорелом почти до шоколадного оттенка лице прежним был только взгляд — искристый, с прищуром. Анна с беспокойством подумала и о себе — как она-то сама, как сильно она постарела за эти годы?
Подошла, подала руку, но тотчас отдалась порыву — обняла его и поцеловала в чисто выбритую пахнущую едким одеколоном щеку.
Анатолий, словно угадав ее мысли, чуть откашлявшись, сконфуженно, даже церемонно произнес:
— Время вас щадит, Анна… Вы по-прежнему красивы. — И спешно оглянулся на отца в поисках поддержки.
— Анюта, мы так волновались, мы так молились о тебе, ждали с обмирающим сердцем. — Отец не смог удержать жеста гордости, оглядывая ее. — Я, грешник, даже проклинал себя за то, что из-за меня ты подвергла свою жизнь такому испытанию. Осталась бы во Франции… — А сам смотрел на нее, словно пил родниковую воду и не мог напиться. Анна улыбалась в ответ и говорила одновременно с ним, что все хорошо, что все благополучно позади, что ее радость огромна — она видит его, и она счастлива…
Анатолий наблюдал за ними с улыбкой и, дождавшись паузы, указал на стоявший неподалеку автомобиль:
— Не пора ли, господа, отъезжать? Скоро причал опустеет, только мы на нем останемся…
Пошли, по-прежнему не переставая разговаривать, одновременно смеяться и срываться в слезы. Анатолий, заботливо прикрыв за ними дверцы, заводя мотор, с улыбкой заметил, что наконец-то своими глазами увидел, как тонка грань между слезами и смехом.
И Анна, не совсем поняв его слова, переспросила:
— Г рань? Какая может быть грань между ними?
И Анатолий, полуобернувшись к ней, неожиданно серьезно и коротко ответил:
— Она прозрачная.
…Непривычное глазу однообразие пейзажа удивило Анну: едут, а за окном одно и то же. Холмы ближе к горизонту, серая зелень низкорослой травы да редко грустный одинокий эвкалипт. Отец постоянно оборачивался на нее с переднего сиденья, стараясь рассказать как можно больше из того, что пережил, что узнал и что ей из сказанного им обязательно пригодится:
— Приехали с Анатолием, вышли, остановились на перроне — и, конечно, не знаем, куда идти. Тут к нам подходят наши, русские, говорят, рабочие нужны дома строить. Анатолий сразу — я готов. И с ними ушел. А жара стояла… Это сейчас у нас зима, скоро время дождей, а мы в декабре с ним прибыли, самое пекло… Еле выжили. Ночью никакой прохлады, спать невозможно, а днем на работу… Страна своеобразная. Да. Все цветет, даже деревья все в цветах стоят — не дерево, букет, — а все без запаха. В океане акулы и медузы, которые могут ужалить до смерти, на суше ядовитые змеи и насекомые. Даже пауки есть ядовитые, от их укуса люди умирают… Есть такой паук — спайда…
Анатолий, не переставая рулить и не говоря ни слова, многозначительно посмотрел на Иван Силуяновича, тот заметил его взгляд, тотчас неуклюже подал назад, принялся успокаивать:
— Но ты, Анечка, не бойся. Вся эта нечисть не часто в нашей жизни появляется. Так, смотреть надо вокруг внимательнее, оберегать себя и все.
Анна рассмеялась, заметив, какая только что разыгралась перед нею пантомима. Отец, поняв причину ее смеха, заговорщицки улыбнулся Анне, кивая головой на молчавшего Анатолия:
— Этого у него не отнять. Он многословен в молчании. Взглянет — и сразу все поймешь…
Ехали большей частью по побережью. Красоты океана не привлекали Анну, отвернуться и забыть, как ей эта вода надоела-опостылела. Смотрела на городки, которые они проезжали, по одноэтажной застройке и по размеру смахивающие скорее на села, с двухэтажными каменными зданиями государственных служб, с высокими готически-остроконечными церквями.
— Страна красивая, много пляжей. — Отец, обернувшись на Анну, продолжал в радостном волнении. — Мы тоже живем близко к океану, но на пляжах почти не бываем. Заберешься в водичку голубую — и разом можешь без ног или еще хуже без чего остаться… По пояс человека за один прикус отхватывают… Мы в сторонке от города обосновались, там спокойнее и земля дешевле. Анатолий землю купил, построился… Недавно только. К твоему приезду торопился…
Анна слушала его улыбаясь. Отец с тихим восторгом на лице убеждал, что здесь, несмотря на диковинную живность, если не благодать, то жизнь спокойная, достойная, с китайскими страданиями несравнимая. Трепетно желая, чтобы Анна не пожалела о своем приезде, чтобы увидела новую страну со стороны обжитой, надежной. И еще на что-то явно надеялся старик, не скрываясь поглядывая на Анатолия, продолжая говорить:
— Поначалу Анатолий на стройке поденно работал, а я у грека на птицеферме. Потом уговорил его птицей заниматься. Нашего брата из Китая много сюда прибилось, тоже все пробовали, за все брались-хватались… Завели мы с ним птиц, яйца приемщику в магазин сдаем и свою лавочку при дороге поставили. Дела пошли. Я писал Анастасии об этом… Я кур, Анечка, кур научился потрошить… И все было бы хорошо, но магазины перестали яйца принимать, а от лавочки толку не много… Приемщик приедет, вокруг походит, посмотрит и говорит, что ваш товар не нужен… Не поймем почему. В церкви после службы разговор зашел, русские повсеместно стали фермы продавать, потому что жульничать не хотят. Что такое? Давай я расспрашивать… Нам и разъяснили, что приемщики яиц, чтобы не терпеть убытки, вынуждают фермеров опрыскивать яйца машинным маслом. Представь! Это чтобы консервация произошла. Масло проникает сквозь скорлупу, и яйцо долго не портится даже в этом климате. Но есть-то его ты будешь? Нет. Едят те, кто не знает. Запах выветривается. А не станешь с маслом химичить — не примут, скажут, что не нуждаются. Как с нами и было… Если власти про масло узнают, то приемщики в стороне. А на нас штрафы и прочие беды. Потому как напрямую никто тебе ничего не говорил и не заставлял… Так что, кто обманывать не пожелал, те выставляли хозяйство на продажу… Мы с Анатолием подумали и тоже продали грекам все, что имели. Анатолий теперь дома строит. Строительный бизнес у него. В стране этой нынче каждый себе новый дом желает, работы повсюду много. Русские, у кого бизнес строительный, разом вверх пошли на этих словах отец взглянул на Анатолия с нескрываемой гордостью. И закончил бодрым голосом:
— Иные русские, ты не поверишь, дочь, полдня только работают, а после обеда уже отдыхают. Столько зарабатывают, что и за полдня работы на безбедную жизнь хватает…
Это было время, когда полупустынная Австралия превращалась из захолустного придатка Британской империи, населенного европейскими иммигрантами и каторжанами, в самостоятельную счастливую страну. Австралийцы, чтобы подчеркнуть свою свободу, нередко при знакомстве говорили, что их деды покупали билет на пароход в Австралию себе сами. А чтобы чужаку до тонкости был ясен смысл этих слов, поясняли — каторжан корабли везли бесплатно, а свободный человек покупал себе билет на корабль сам. Они гордились своей страной и не терпели притеснений и чужаков. Нередки были случаи, когда переговаривавшимся между собой русским, не знающим английского, делали замечания, что им нужно говорить на английском, потому что это Австралия. Несмотря на таблички, запрещающие курить, курили демонстративно, пренебрегая мусорными тумбами, бросая все, что не доели или не допили, на пол. Ругались, в том числе и на понаехавших русских, как пьяные сапожники, но на английском. Потому их ругань для русского уха — словно набор звуков, никого не задевала, не беспокоила. Пусть себе…
Квадратный асфальтовый дворик в оторочке газона и торчащих по нему кустов с яркими жесткими, словно сухая лаврушка, листьями. За ним — дом Анатолия. Не из фибры фанерной, дунь — и развалится, таких не счесть было по всему пути — отец показывал, а из красного кирпича под черепичной крышей, с внушительными колоннами, нелепого, на взгляд Анны, вида. Снизу на две трети кирпич, сверху на одну треть — тонкий, в сравнении с кирпичной колонной, деревянный брус, поставленный на попа. Австралийский шик, не иначе. Крыша широкой шляпой низко надвинута на окна, по всей ширине дома терраса, увидев которую Анна заопасалась найти там плетеную мебель, напоминавшую о прошлом — и о Джоне, и о домике Анастасии. Но на ней стояли два кресла-качалки с круто выгнутыми деревянными подлокотниками и с перекинутыми поперек них клетчатыми пледами. Москитная дверь — сетка в железной раме, за ней другая — из тяжелого красного дерева с узкой полоской мозаичного стекла, которую Анатолий поспешно распахнул перед Анной, пропуская ее вперед.
Дом просматривался насквозь из-за больших, почти во всю стену окон и длинного коридора от входной двери к другой, на задний двор. В большой комнате круглый стол, на нем расставлены приборы — разномастные керамические тарелки, но с блестевшими новизной, чинно разложенными по бокам столовыми приборами.
Для Анны была приготовлена комната с кружевным балдахином от москитов над широкой, даже нелепой от такой широкости кроватью, с комодом и одиноким, возле кровати, стулом. На всем еще лежал отпечаток новизны, необжитости, неосвоенности. И Анне эта новизна особенно была приятна.
В душевой, от пола до потолка в бледном кафеле, ее ждало полотенце и пахнущий фабричной свежестью халат. Она была рада горячему душу, но, предупрежденная отцом, что бойлеры[17] рассчитаны не более чем на двадцать литров и горячая вода из них вытекает минут через пятнадцать, мылась, как солдат после побудки, и успела ополоснуться уже в первых холодных струях.
— Мы с Анатолием, когда сюда добрались, снимали углы и комнатки, жили вместе с хозяевами. Только пойдем мыться, две-три минуты — и нам стучат — выходи, ты уже помылся, — отец рассматривал ее с помрачительно-нежной улыбкой, словно боялся, что она — это сон, что моргнет глазами — и она враз исчезнет.
— Воды пресной здесь не хватает, экономить ее люди привыкли. Не Россия — колодцы выкопать здесь нелегко, слишком далеко вода залегает. В период дождей ее повсеместно собирают в баки, бочки и всякую иную посуду. И мы к такому привыкли. Живем хорошо, хоть и немного печально…
При этом улыбался светло и счастливо.
Смеркалось рано. Еще не глухая зима, но уже день коротенький, ночи длинные, непроглядные. Застолье с зажаренными на открытом огне кусками баранины и с морской диковинной рыбой, приготовленной по-русски, в высоком керамическом горшке с лавровым листом и яркой оранжевой морковью, далось Анне нелегко. Понимая, как старались отец с Анатолием, она пыталась съесть все, что ей на тарелку без устали подкладывал отец, не устававший рассказывать.
— Еда здесь не столь экзотическая, как в Китае, в основном рыба, баранина… Этой скотины здесь на вольных выпасах так довольно, что друзья Анатолия на своих акрах хлебом диких овец приманивают и потом на бойню увозят в больших количествах… Гораздо лучше всяческой охоты. Все даром, все без усилий… Хлебопекари нераспроданный зачерствелый хлеб им дают мешками, а взамен получают барашка откормленного…
Отец, передавая подробности, как прикармливают друзья Анатолия возле водопоя стада одичалых овец на выкупленных ими землях, радовался такому изобилию искренне, с блеском в глазах:
— Живут сытно и безбедно. Земледелие в этих местах вести невозможно, наши пробовали, а сады есть. Так вот… — На этих словах он торжественно замер и через секунду, словно фокусник, поднял отдельно стоявшее блюдо, прикрытое полотенцем:
— Манго! Анатолий специально к фермеру ездил, выбирал. Попробуй, Анюта, этот плод — я его называю «радость чужбины» — сладкий, сочный… А аромат! Слов не подобрать! Мы с Анатолием первый раз пришли на рынок, посмотрели вокруг — чего только нет, а выбрали яблочко да виноград, иного не надобно… Но манго — это особо! Это услада иммигранта!
После застолья Анна вышла с отцом на террасу уже в ночную бархатную темноту. Слышно было, как Анатолий, убирая со стола, постукивал посудой, шумел водой.
— Ну, как живем? Живем… Словно в гору с мешком идем… Но это я так, устал всю жизнь скитаться… А вообще — грех жаловаться… Анатолий, как вол, работал, да и теперь работает. Знаешь, пока начинал — учился ремеслу, бригаду набирал, много всякого перенес. Я помогал, конечно, но по мелочи — сварить, постирать, продуктов достать. Он приходил, с ног валился. Как-то признался, что от усталости тогда ему казалось, что у него мышцы от костей отстают… Но теперь в своем доме живем…
Сидели и говорили обо всем, порой перебивая друг друга, с полуслова понимая все, даже не высказанное до конца. Отец, время от времени сокрушался из-за Анастасии:
— Куда поехала? Мало настрадалась? Страна безбожная, к тому же войной разоренная, человеку исчезнуть в ней без следа очень даже просто…
Потом снова переходил на Анну, интересуясь ее жизнью в Америке, во Франции, но особенно тем, как они — две сестры — встретились, как узнали друг друга. А на словах, что Анастасия очень похожа на мама и что Анна никак не могла бы ее не узнать, потому что к ней по перрону шла мама, такая, какой она ее запомнила в далекой Драгоценке, надолго замолчал. И, не сумев справиться с нахлынувшим на него волнением, словно рассердившись на кого-то, махнув рукой, ушел в дом, оставив Анну на террасе одну.
Встреча с отцом, разговоры, усталость от долгого путешествия — все это требовало уединения и тишины. Анна сидела на сквознячке, слушая ночь, новые для себя звуки — далекие крики неизвестных ей птиц, непрерывное гудение комариных отрядов, шорохи крыльев летучих мышей, такие явственные, словно кто-то неподалеку от нее тряс куском кожи. Сами зверьки, охотясь за добычей, молниеносно появлялись из темноты и так же исчезали, не дав Анне времени испугаться. С распахнутыми в полете крыльями, как у драконов, они казались Анне огромных размеров. Но более удивляли цикады, которые не пели — орали, как по команде разом останавливаясь на доли секунды и вновь, словно переведя дух, поднимая ор. Сидела, слушая темноту ночи, коротко думала:
— Все, добралась… Дальше некуда…
Анатолий вынес зажженную на тарелке свечу, прикрыв ее от ветра стеклянным плафоном. Спросил, остановившись рядом с креслом Анны, можно ли присесть рядом.
— Анатолий, — ответила она, не сразу оторвавшись от своих мыслей, — несмотря на годы, вы нисколько не переменились. И в Шанхае спрашивали разрешения пройти в свою комнату, и теперь, на своей веранде… Что ж, извольте, буду рада…
Анатолий поставил свечу на пол возле ног Анны, опустился в скрипнувшее жалобно под его тяжестью кресло. Свеча тотчас очертила вокруг себя яркое желтое пятно, подчеркнувшее и без того непроглядную первобытную черноту ночи. На ее свет, словно на мед, со всех сторон, выныривая из черноты, налетели мотыльки с длинными прозрачными крыльями и маленькие, словно семена мака, мошки. Долго молчали, разглядывая их суету. Наконец, Анна на правах гостьи, вежливой обязанностью которой было проявить интерес к жизни хозяев, отгоняя от себя усталость, спросила:
— Как вы здесь? Прижились? Каково русское общество? Много ли из Шанхая? Я смогу здесь чем-нибудь заняться?
И по шороху, донесшемуся от соседнего кресла, поняла, что Анатолий легонько пожал плечами, словно в легком недоумении от вопросов или от того, что не знал, как покороче и правдиво ответить на них. Переменив положение ног, он глубоко вздохнул и, как подумалось Анне, посмотрел вдаль. Она уже хотела было рассмеяться над тем, как непросто дается ему эта беседа, когда Анатолий заговорил. Тихо, бесцветно:
— Здесь можно встретить кого угодно из русских. Хороших, плохих… Даже откровенных предателей, награжденных немецким железным крестом. Все в храмы ходят и говорят, что любят русских и Россию. Всех винят. Себя — нет. Любовь к России для них всего лишь оправдание предательства. Я с такими дел не имею. Много из Шанхая, Харбина, послевоенной Европы… Но я сошелся со старообрядцами, еще до гражданской перебравшимися в Китай. Живут, не ропщут… Народ они здоровый, жизнеустойчивый, работящий, умеющий выживать при любых обстоятельствах… А как поют!.. Я плакал, впервые слушая их…
Ветерок несильный, но порывистый рывком задул свечу, зашумел листьями эвкалипта, с тихим шелестом разом осыпавшимися на асфальт дворика. В наступившей темноте стали видны Луна и звезды, не столь крупные, как хотелось бы Анне, но кучные, тесные, с непривычными для глаз скоплениями, и медленно стал проступать, обретать очертания роняющий листья мощный эвкалипт на краю участка.
— Но если в целом обозначить, — дождавшись, когда стихнет ветер, продолжил Анатолий, — то русские в Австралии совсем не те, что в Шанхае. Здесь провинциально и тихо. Расстояния большие. Многие живут только своими домами, машинами, счетами в банках. Но есть и такие, для кого счет в банке превыше всего. На днях говорил с одним таким пройдохой, готовым хорошо нажиться на общественной земле, той, что община выкупила под Русский клуб, — место хорошее, земля дорогая. Он хочет снести старый клуб и построить на участке высотный жилой дом. В карман положит миллионы, а под клуб отдаст цокольный этаж. Многие, конечно, против, но не все. Правление клуба юлит…
Анатолий помолчал, словно подбирал слова, которые смогут помочь Анне точнее разобраться в конфликте:
— Я встретил его и говорю, что затея плоха, люди не для того собирали по фунту, чтобы ютиться в полуподвале. Убеждай не убеждай правление, а люди не отдадут землю, не захотят ютиться в полуподвале. А он в ответ — мой капитал убедит всех так, как я захочу. И такой философией здесь никого не удивить… Что касается австралийцев… Попался мне в руки школьный учебник истории из местного колледжа, полистал его и онемел — русские не били Наполеона, не победили Гитлера. Суворов разбойник и грабитель. Не нашел там ни Менделеева, ни Мечникова, ни Попова, ни Яблочкова. Но нашел Чайковского — и тот гомосексуал. Такой мерзкий бред… Зато все лучшее принадлежит англичанам… А в нас стараются найти одну только безнравственность, прибавляя к ней кому что захочется…
Анна слушала Анатолия внимательно, переживая вовсе не о своих надеждах и мечтах, границы которых год от года теряли свои очертания, перерождались, менялись или исчезали совершенно, не о каких-то звонких качелях счастья, все это давно отметено ею в сторону, а о чем-то крепко-надежном, без потемок неизвестности. И чтобы на душе было покойно. Наклонилась ближе к Анатолию:
— Не очень-то веселый, что и говорить, вид из распахнутого вами передо мной окошка, а совершенно обыденный. А как бы мне хотелось, чтобы было очень мило, благородно, покойно… Даже если ничего такого нет, придумайте, пожалуйста… Крайне необходимо.
Анатолий весело рассмеялся:
— Придумывать ничего не нужно. Не скажу, что жизнь здесь — песня, но нет войны, нам не грозит смерть. Нет морозов, при которых в одну ночь погибнешь, не имея дома. Здесь можно жить так, как ты хочешь, даже под открытым небом. И встречаться с тем, с кем хочешь… Вот такой он — этот край. Предел обетованный… Наше последнее убежище…
Вот он, взгляни — перед тобой…