Анна собралась быстро. Гораздо больше времени понадобилось для того, чтобы найти автомобиль, который мог довезти ее до города. Она знала, куда оттуда поедет, куда направится. И знала также, что правильно сделала, что уезжает, потому что невозможно спасти человека против его воли. Особенно такого несчастного человека, как Джон.
Погода менялась. Наступали прохладные дни. Пушистые тучи, такие редкие гостьи в этих краях, тянулись по краю горизонта. Анна следила за ними из окна поезда, давая уставшим от напряжения глазам отдых, одновременно подводя итог своей жизни в Америке.
Из хорошего — что жила без войны и получила паспорт. А более?
Ничего.
Пустота и горечь, усталость и одиночество.
Обиды не было, как и слез, которыми бы она оплакала и себя, и Джона. Только сердце больно сжималось в твердый комок, грозя потом разорваться на сотню кусочков.
До столицы добралась быстро. Одна неделя понадобилась, чтобы преодолеть полторы тысячи километров. Пересадки, вокзальная суета, всюду одинаковые, слились в единый комок и не запомнились ей на этом длинном пути. Да и не старалась она ничего запоминать. Старалась отогнать, приструнить страх неизвестности и идти точно по намеченному пути шаг за шагом — сейчас автобус, потом вокзал, билет, утром поезд…
Смотрела из окна вагона на страну отстраненно, безо всякого интереса, словно видела ее уже не раз и не два. И не было ей теперь дела ни до мшистых оврагов, ни до гигантских, развесистых, одиноко стоящих в поле деревьев, до лесов, пустынь, озер и рек. Лишь однажды важно-задумчивая зеленая стена гор, вытянувшаяся, словно хребет сказочного дракона, заставила Анну с восхищением в нее вглядеться. Горы, выросшие неожиданно, словно из ниоткуда, дав полюбоваться своими поросшими орешником и лапчатым кленом склонами в белых вершинах, так же неожиданно, как и явились, истаяли в голубой дали навсегда, стоило поезду повернуть от них в сторону.
Слушала стук колес, смотрела, как на небе таяли облака, и, давая себе роздых, ни о чем не беспокоилась. Только однажды, когда по краю неба вдруг исступленно заметались молнии, предвещая где-то там грозу, расплакалась сладкими слезами, словно в церкви перед иконой Богородицы, прося прощения.
Найдет ли дорогу до дома теперь?
И где он, дом?
Вашингтон оказался маленьким городом, особенно если сравнивать его с Шанхаем. Побродишь возле Капитолия, пересечешь несколько улиц, перейдешь по мосту через Анакостию — и нет ее, столицы, пригороды начинаются. Несмотря на свои монументальные здания, выдержанные в классическом стиле, на парки, широкие зеленые диагональные авеню, уютные скверы, площади и множество монументов — город был провинциально уютен и удивительно тих. Не столица, а музей под открытым небом — статуи, памятники на каждом углу: Вашингтону, Франклину, Колумбу, Данте, Жанне д’Арк и даже загадочным сфинксам. Все удостоились американского внимания, и всем нашлось здесь место.
После недельной дорожной сумятицы вежливость швейцара, радушие и улыбчивость консьержа особенно приятны были Анне. Давно никто ей не улыбался, не был ей рад, пусть даже только за ее деньги. Прошла по мягкому ковру коридора, расстеленному по всей его длине, освещенному приглушенным светом электрических ламп, в номер, который посоветовал ей занять консьерж, распахнула двери и зажмурилась от яркого света, льющегося из окон, за которыми высился рослый дуб, а на нем, Анна не поверила поначалу своим глазам, — белка. Быстрая, ловкая, с бусинками глаз, влажно блестевшими так ярко, что заметны были Анне даже на приличном от нее расстоянии. Буравчики… — почему-то вспомнилось ей это давно забытое русское слово.
— Глаза-буравчики… — произнесла она по-русски вслух, разглядывая белку.
Анна давно не чувствовала усталости до такой степени, чтобы валиться с ног. Давно приучила себя спать по три-четыре часа, словно кто-то на это время закрывал перед ее глазами дверцы или задергивал тяжелые шторы. И открывала их без тени сонливости и усталости, готовая к любым делам и неприятностям. А тут почувствовала, что шагу ступить не может, так выбилась из сил. Добрела до ванной комнаты, пугающе огромной, и, дождавшись, когда наполнится водой нелепо-круглая мраморная ванна, легла в нее, всеми клеточками тела наслаждаясь теплой водой, душистой от добавленного в нее жидкого лавандового мыла. Такого блаженства, густо приправленного усталостью, нахлынувшего на нее, накрывшего всю, как эта вода в воздушно-пушистой роскошной пене, она давно не испытывала.
Лежала так долго, что потеряла время.
Мягкий халат, пушистое полотенце. Эти мелочи, словно искусные лекари, щедро добавили ей настроения. Расчесала еще непросохшие волосы, порывшись в небогатом гардеробе, выбрала платье, то, в котором была, когда Джон привез ее в свой дом, обула красные туфли, лежавшие в полотняном мешочке с того самого дня, когда не смогла пройтись в них по улицам городка, в котором прадед Джона возвел памятник насекомому, и, испытывая острый голод, спустилась вниз.
Консьерж с легким поклоном и вежливой улыбкой распахнул двери, и к ней, вышедшей в яркие осенние лучи солнца, словно из неимоверной дальней дали, вернулось важное, огромное, полное смысла желание — жить.
Жить, жить, жить…
Горечь и отчаяние отошли. Ожидание радости беспричинно заполнило, нет, даже заполонило ее от ног до кончиков чистых хорошо уложенных волос. Впереди ей виделась дорога, подобная мягкому ковру, лежащему в полумраке коридора отеля.
И пойдет она по ней легко.
Капитолий был виден отовсюду. Без объяснений и указателей понятно — вот оно, самое важное здание во всем городе. Прошлась по парку, полному белок, весело и беззаботно прыгающих по деревьям, присела на одну из множества скамеечек — пение птиц, запах уже увядающих, доцветающих клумб, яркая желтизна осенних разлапистых кленов… Сидела, награждая себя этими минутами покоя, словно заслужила, заработала тяжким трудом и большими жертвами, наслаждаясь солнцем, которое не по-осеннему жарко припекало. Но все же голод заставил споро соскользнуть с надоевшей, ставшей ненужной скамьи и, сладко прижмуриваясь на все, что видела вокруг, идти по начинающейся прямо здесь, манившей ее своей ликующей легкостью дороге.
В кафе, притененном роскошной зеленью деревьев, выбрала жареные овощи с макаронами и на десерт рекомендованный официантом молочный коктейль. Никто ее не торопил, никому она не мешала, не была лишней и не занимала ничье место. Анна была одна и была счастлива этим. И вновь прошла по парку, по-детски удивившись красоте булыжников, выложенных мозаикой в форме стрелок компаса, побродила по городу без цели, просто так, как гуляют праздные, ничем не обремененные люди, переходя с одной улицы на другую, еще более уютную, манящую. И остановилась, пораженная, перед вывеской, расписанной золотистыми китайскими драконами с причудливыми, напоминающими пауков иероглифами — никак не ожидая такое здесь увидеть. Такое неожиданное, такое не нужное, такое больное напоминание о прошлом — с его стылым ночным холодом зимой, с жаркими, душными летними днями. С его нищетой и страхами, с его счастливыми днями с Лео, с матерью, когда та была жива, с ее похоронами, с отцом, безнадежно пытающимся найти работу…
Немного постояла, чуть прикрыв-прижмурив глаза, ожидая, когда сердце, толкнувшись испуганно-удивленно, успокоится. И, испытывая чувство невозвращенного долга, немного поразмышляв, потянула на себя отполированную ладонями ручку двери.
Ничего не видя с яркого света улицы, остановилась на пороге, чуток подождав, пока привыкнут глаза, огляделась — небольшой зал, окрашенные в красный цвет стены, на стенах вышитые шелком по шелку картины, на полке над барной стойкой, чтобы дело процветало, — позолоченная статуэтка толстого, лысого, добродушно улыбающегося божка, приносящего богатство, веселье и счастье. Столы без скатертей с салфетками из рисовой соломки под горячее, рядом прихваченные вместе легкой шелковой ленточкой палочки для еды. Села за свободный столик, потянулась за меню — креветки по-китайски с кислым соусом с горчицей, ребрышки по-китайски, стейк по-сычуаньски с листьями керри, жареная в меде утка…
Китаяночка в расшитом лотосами платье с воротником-стойкой и ассиметричной застежкой слегка поклонилась и почтительно замерла, готовая принять заказ.
— Ни xao[14], - поздоровалась с ней Анна по своей давней и, казалось, уже забытой привычке.
Юная подавальщица посмотрела на нее быстрым внимательным взглядом, не скрывая своего удивления. Наконец, ответила радостно, с улыбкой, словно долгожданному знакомому:
— Ни хао! Ни хао!
И залепетала на своем что-то быстро, радостно, в порыве чувств сделав шаг ближе к Анне.
— Я не говорю хорошо на мандарин, — извинилась Анна, — я жила в Шанхае, там говорят на разных языках, по-китайски я знаю только совсем немного… Бытовые слова.
— O-о! Все равно вы меня очень порадовали… Так приятно услышать родную речь далеко от родины!.. Даже чуть-чуть… Она как музыка! Тем более, вы жили на моей родине!..
Но, видимо вспомнив, что она должна обслуживать гостью, а не говорить с ней, одернула себя, еще раз почтительно поклонившись:
— Вы знаете китайские блюда, нам это особенно приятно, и мы готовы с большим почтением выполнить любой ваш заказ…
Анна сама была растрогана столь откровенной радостью, вызванной обычным в Шанхае приветствием, и, часто повторяя сье-сье, сье-сье[15], решив баловать себя до конца этого чудесного дня, заказала супчик из морепродуктов, поданный ей в коричневой керамической чаше, наваристый и острый, как китайский меч цзянь, и сладкую вишню с сыром на десерт.
Наутро, по разработанному ею плану, было посещение британского посольства, в котором находилось представительство Австралии. Вышла рано, чтобы без трат на такси, своими ногами дойти, отыскать нужное ей здание. Сонный портье, привычно улыбаясь, распахнул перед нею двери, закрытые еще с ночи на ключ. Оглянувшись по сторонам, Анна решила, что начнет свой поиск от здания Капитолия. Пересечет парк, пройдет по улице, на которой расположены все важные административные здания, и, если в их череде не найдет нужного ей посольства, тогда примется расспрашивать людей, входивших или выходивших из важных зданий, или, что будет даже гораздо лучше и проще, если встретит, то расспросит всезнающего полицейского.
Несмотря на осень и на то, что Вашингтон находился гораздо севернее Сердца Юга, солнце припекало по-летнему. Это особенно радовало Анну, не имеющую никакой теплой одежды, кроме жакета, в котором она стояла за прилавком французского магазина в Шанхае. Если летняя погода в Вашингтоне задержится до тех пор, пока Анна сделает свои дела, то это поможет ей сэкономить немного денег, заработанных на кухне в доме Джона.
Здание посольства, выстроенного в стиле загородной английской усадьбы, Анна нашла на улице с удивительно русским названием — Посольский ряд, изрядно поплутав и боясь, что уже слишком много времени потеряно. Но успела. В ту самую минуту, когда она потянула на себя ручку тяжелой посольской двери, часы в холле звучно отбили девять раз — время приема граждан по всем волнующим их вопросам.
В просторном холле, украшенном картинами в тяжелых деревянных рамах и мозаикой, а также гербом Британии, уже собралась публика. Некоторые из посетителей держали в руках маленькие бумажки — номерки, необходимые для вызова к тому или иному работнику консульства. Получив такой номерок, рассаживались, успокоенные, на обитых кожей диванах, выставленных вдоль стен, как на параде. Анна, оглядевшись и глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, прошла вглубь фойе к немногочисленной очереди, стоявшей на почтительном расстоянии от квадратного длинного стола, за которым велся предварительный прием. Пристроилась в ее конец и окончательно успокоилась.
Прием вел человек, возраста которого Анна не могла определить. Поначалу он ей показался слишком юным, чтобы суметь правильно понять и оценить проблемы людей, пришедших сюда. И была этим немного раздосадована, опасаясь, что молодость не сможет вникнуть в сложность ее жизненной истории. Ведь она, недавно получившая паспорт Америки, хочет выехать из страны одна, без мужа. Но более того, Анна не знала, как ей подобрать нужные слова, как объяснить незнакомому человеку, куда — в какой город? — она собирается уплыть отсюда на самый край света, в неведомую для нее самой Австралию? Ждет ли ее кто-нибудь там? Как объяснить это, не зная самой, добрались ли отец с Анатолием до Австралии?
Но последив за ведущим прием, за тем, как он внимательно слушает сидящую перед ним на стуле пожилую даму, успокоилась. В конце концов, ей идти больше некуда. А консульство на то и консульство, чтобы помочь человеку если не делом, то советом. Ведь консул, она это помнила со времени, когда учила латынь, — человек совета. Она станет просить совета, не впадая в подробности, как ей оформить документ, дающий право на въезд в далекое, по всем меркам, государство.
Помощник консула чуть привстал, жестом указывая на стул. Он это делал механически, приглашая каждого из очереди, однако его жест снимал с человека долю робости перед тем, как обратиться к нему со своей просьбой. А вести разговор с человеком, который, несмотря на свою важность, вежлив с тобой, всегда приятней и проще.
Вблизи он уже не казался Анне юным — морщина на переносице, супружеское кольцо на тонком пальце, но, главное, усталость в глазах, которая в юном возрасте невозможна. Однако слушал он Анну нетерпеливо. И предчувствуя пик его нетерпения, за которым — Анна боялась — последует сухой отказ, она отважилась попросить дослушать ее и не перебивать. Дослушав только из вежливости, советник, не растеряв своего нетерпения, спросил:
— Ваша фамилия по мужу Рональд. А ваша девичья? Алесанрава?
Он не мог правильно произнести русскую фамилию, но повторял ее снова и снова, словно что-то припоминая. Получив от нее утвердительный ответ и сделав жест рукой Анне дожидаться, быстрыми шагами направился к лестнице с причудливо выкованными металлическими перилами. Обескураженная, Анна следила глазами за тем, как советник, утопая в толстом ворсе ковра, прихваченного понизу каждой ступени блестящими медными прутьями, споро и бесшумно поднимался на второй этаж. Она поняла, что следует готовить себя к новостям, которые в корне могут погубить ее надежды и планы, и даже успела примириться с этой мыслью.
Служащий не заставил себя долго ждать, почти неожиданно появившись с конвертом в руке. С улыбкой человека, наконец-то исполнившего важное поручение, протянул его Анне:
— Уже год в консульстве лежит для вас письмо. Мы не могли разыскать вас, и у нас не было достаточно данных, чтобы его переслать вам. Да и к тому же адресовано оно было именно в консульство, на всякий случай, если вы в него обратитесь… Вы пока прочтите его, после я вас приму…
«Дорогая доченька, — писал отец, — я надеюсь, что ты прочтешь эти строки…»
Брызнувшие слезы мешали читать, Анна смахивала их рукой, забыв про лежавший в сумочке платочек…
Они в Австралии, еще до конца не обжились, но полны надежд. Отец просил о них не беспокоиться, спрашивал о жизни, о здоровье Джона, но, главное, спешил сообщить, что ее сестра, та, чей образ уже совершенно стерся в памяти, та, о которой до последних дней жизни сокрушалась мать, та, о которой они, чтобы лишний раз не ранить себя, не потревожить души, перестали упоминать в разговорах, — нашлась. Анастасия живет во Франции. Ее адрес…
Все перевернулось разом. Да еще так, что не было сил у Анны тотчас решить, как ей теперь быть, как поступить и в какую страну брать разрешение на въезд.
Помощник консула смотрел на нее с улыбкой:
— Хорошие новости, мадам?
— Хорошие… — выдохнула Анна, прижимая письмо отца к груди. — Но я теперь не знаю, как мне быть?
— Мадам, — поднялся во весь рост за своим столом помощник консула, — мы принимаем граждан каждый день, и, если у вас будет к нам нужда, мы с удовольствием примем вас в любое удобное для вас время…
Голос английского джентльмена звучал мягко, взгляд был полон участия.
После Анна долго бродила по парку, вдыхая с наслаждением ароматный дымок первых костров из осенних листьев, а пополудни подошла к знакомой двери ресторана с золочеными драконами. Уже знакомая юная официантка, увидев ее, поспешила навстречу. Плавным движением руки пригласила пройти к столику у окна. Зал был наполовину пуст, и без слов было понятно, что столик, к которому ее привели, был одним из самых удобных в ресторане. Взяв в руки предложенное меню, Анна, сдерживая свое счастье, тщательно подбирая слова, чтобы не показаться странно-легкомысленной в чужих глазах, сказала улыбающейся ей китаянке, что нашлась сестра и что отец жив и здоров. И, увидев ее заинтересованный взгляд, не смогла сдержаться, пустилась скороговоркой объяснять:
— Он прислал мне письмо, — выплескивала на китаянку свое счастье Анна, порываясь в подтверждение того, что все, о чем она говорит, правда, достать письмо из сумочки. — Вот, посмотрите, что отец написал мне… Он прислал мне адрес, по которому живет моя сестра в Париже! О! Я не видела ее много лет, и моя мама умерла в слезах о ней. Я давно потеряла надежду… И вот… Взгляните… Она нашлась! Отец жив и прислал ее адрес!..
Щеки ее раскраснелись, но не от смущения, а от радости. Ей хотелось говорить, говорить…
Рассказать этой, неожиданно оказавшейся самым близким для нее человеком юной подавальщице китайского ресторана еще много из того, чем переполнена была ее душа. Но все же, одернув себя, Анна улыбнулась китаянке, неподвижно стоявшей перед ней и смотревшей на нее словно на старую добрую знакомую. И слегка устыдившись своей сбивчиво-бестолковой откровенности, подвела итог:
— И вот я пришла к вам… Отметить мою огромную радость вашей жареной уткой…
А потом, когда Анна собиралась расплатиться и уйти, из боковой двери за стойкой вышли трое — пара пожилых людей, скорее всего, муж и жена, по всей видимости, хозяева ресторана, и уже знакомая Анне юная китаянка. Их лица несли на себе след какой-то торжественной покорности. Это Анне было знакомо — она видела это выражение у многих русских беженцев. Выстроившись в рядок, все трое разом поклонились ей. Затем, не дав опомниться, хозяин, выступив на полшага вперед, на хорошем английском, но все же не выговаривая «р», заговорил медленно, почти торжественно:
— Вы пришли поделиться к нам своей радостью, и мы поняли, как вы одиноки. Но вы своим приходом сюда вселили в нас надежду, что скоро и нам улыбнется счастье — отыскать нашего сына. Ведь мудрость нашего народа гласит — радуйся за другого, и счастье тоже войдет в твой дом… И еще у нас говорят — чтобы понять человека, нужно пройтись по жизни в его башмаках. У нас с вами одни и те же башмаки, поэтому я скажу вам еще одну нашу мудрость: закрылась рана — забыл о боли… Живите счастливо и примите от нас…
Анна видела, что у коротких двустворчатых дверей кухни, открывающихся одинаково ловко как внутрь, так и наружу, забыв о делах, замерли два повара в белых колпаках, внимательно наблюдая за происходящим в зале. И все немногочисленные гости, перестав жевать, рассматривали Анну и владельцев ресторана с нескрываемым любопытством. Но когда пожилой китаец на вытянутых руках в полупоклоне протянул Анне аккуратно сложенный жакет на подстежке с вышитыми по нему шелком сказочными птицами с длинными вуалевыми хвостами, точно такими, какими было вышито пальто Анны, которое забрал из ее сундука Джон, она, ничуть не смущаясь всеобщего внимания, не беспокоясь о том, как она будет выглядеть в чужих глазах, жарко обняла каждого и, прижав подарок к груди, поклонилась им, низко, в пол, почти так, как кланялась при молитве…
Анастасия… Ее Анна еще не могла обнять, но чувствовала себя так, словно сестра стала с ней рядом, словно только протяни руку — и вот она… Одиночество, такое плотное, кольцом застывшее вокруг нее, поредело, стало таять. Почти счастливая, стояла она, глядя в окно на одинокое дерево, по которому весело шмыгала белка, поглядывая по сторонам блестящими бусинками глаз, на беззвучное роение маленьких бабочек перед окном. Трепет их голубых крылышек она принимала как некое волшебство, показанное ей одной, как знак того, что мир стал другим.
И ее судьба тоже.
Она теперь не столь печальна, и не нужно клясть ее, а нужно все ей простить. Простить, что была везде чужой, что вслед за коротким счастьем приходили только горе и расставанье. Простить и ни о чем не жалеть…
В сумерках, почти летних, влажно-теплых, особенно ярким, каким-то жарким было благоуханье цветов, этой последней летней роскоши, украсившей круглую клумбу у мощного подножия дерева.
…И трех дней не прошло, как отправила Анна письмо Анастасии, а уже с замиранием сердца каждое утро спускалась в вестибюль в какой-то фантастической надежде услышать от портье, что пришел ответ, что ее ждет письмо. А разочаровавшись, была озабочена только тем, как скоротать время до следующего утра. Но все равно письмо от сестры, несмотря на то, как страстно Анна его ожидала, пришло так же неожиданно, как выпадает первый снег на замершие в ожидании зимы поля, внезапно меняя все вокруг и превращая в сказку.
Сестра писала, что хочет ее обнять, что плачет не переставая с того самого момента, как получила от нее письмо, что ждет ее, что не может поверить такому счастью…
Анна прочитала его залпом, только на последних строках заметив, что по ее лицу текут слезы. Такими слезами она никогда не плакала — тихими, теплыми, обильными, без рыданий и судорожных вздрагиваний плеч, без боли в сердце. Слезы принесли радостное облегчение, вселили уверенность. Наконец-то, теперь рядом с сестрой она найдет приют, ее голова не будет раскалываться от тяжелых, горьких мыслей. И там она позволит себе роскошь забыть все, что ей пришлось пережить в Америке. Оставалось только подхватить чемодан, попрощаться с портье и дней через десять оказаться рядом с Анастасией. Но боясь спугнуть, боясь чьей-то могущественной и злой воли, которая постоянно вмешивалась в ее жизнь, Анна деловито, без эмоций, шаг за шагом прописала свой новый маршрут: написать и отправить письмо, заказать билет, порт, пароход, поезд…
Она не могла представить себе, да и не старалась этого делать, ни сестры, ни встречи с ней, ни того, о чем они будут говорить. Иногда только, словно наощупь, появлялся страх — как узнает она ее? Но тотчас себя одергивала из-за опасения даже мыслями своими нарушить череду ожидаемых событий. Перепутать, перемешать что-то невидимое, но необычайно важное, могущественное этим своим нетерпением и забеганием вперед. Знала только одно — встреча с сестрой будет счастливейшим событием в ее жизни.
Суета в порту вовсе отодвинула желание Анны видеть Анастасию немедленно, полететь к ней птицей. Перронный гомон, толкотня локтями, суматоха у кают, нетерпение, с которым все отплывающие смотрят на круглый циферблат часов, по которому особенно медленно, очень медленно ползет последние пять минут стрелка, отвлекали, настраивали на постепенное, шаг за шагом, течение жизни. С палубы парохода кричали и махали шляпами и платками, с перрона тоже отвечали взмахами шляп, платочков и рук. Все так, как и положено при отправлении кораблей, которым предстояло пересечь целый океан, а не легко прокатиться по надежным рельсам. Потолкалась в людской тесноте палубы и ушла в каюту, не дожидаясь отплытия. Когда хрустальная люстра над ее головой с веселым легким перезвоном чуть качнулась и в иллюминаторе медленно, словно крадучись, поплыли скамейки, фонари и машущие руками люди, поняла — все, отплыли!
Прощай, Америка!
Весь длинный путь между материками, все десять дней Анна восторгалась красивыми видами — величественным закатом и не менее величественным восходом солнца, и была озабочена только тем, как скоротать день. Спала она как можно дольше, а после обеда сидела на палубе, поплотнее запахнув жакет с дивными китайскими птицами, глядя вдаль, или раскладывала с пожилой дамой пасьянс, отгоняя от себя картинки, которые услужливая память настойчиво подносила ей из прошлого ее путешествия по волнам океана. Путешествия с Джоном.
Все это в прошлом, которого уже нет. Оно осталось там, где-то далеко-далеко за горизонтом. У нее теперь есть настоящее. Еще несколько обедов на корабле. А после — только будущее, которое она ждет с трепетом и надеждой.
Франция встретила Анну мелким холодным дождем. Но холод ее ничуть не смутил. Выбралась из плотного кольца встречающих, осмотрелась. Путеводитель, который она выучила наизусть, подсказывал: теперь ей нужно из порта взять вправо, выйти на привокзальную площадь, по краю которой, полукругом, расположилось здание вокзала. В билетных кассах купить билет и устроиться в зале ожидания. Таков план. Даже если там ей придется провести в ожидании весь день, это ее не огорчит — скоротает время в буфете или ресторации. Будет сидеть, смотреть на встречающих и провожающих, слушать обрывки их разговоров и ни о чем не думать, потому что мысли имеют коварное свойство останавливать время, которое ей хочется поторопить.
Но все вышло гораздо удачнее. Билет был куплен тогда, когда до отхода поезда оставалось не более часа, и нужно было спешить, чтобы не опоздать. Пробиралась по перрону сквозь вокзальную толкотню, не успевая извиняться перед пассажирами, которых толкала в страхе не успеть. И уже оказавшись в купе, долго не могла унять овладевшую ею дрожь, которую не могли успокоить ни красивые виды за окном, ни громкий разговор пассажиров, заполнивших вагон, ни даже дождь, безудержно хлынувший с небес, когда до прихода поезда на станцию, где ее будет встречать сестра, оставалось чуть более часа пути.
…Поезд постепенно сбавлял ход, затем заскрежетал тормозными колодками, резко дернулся и совсем встал. Унимая сердцебиение, покорно последовала к выходу, пристроившись в очередь за вытянувшимися гуськом пассажирами. И когда увидела массу встречающих на перроне людей, ею овладел страх — как узнает она, как найдет в этой людской сутолоке сестру? Кричать, звать по имени, что ли?
Робко спустилась, держась за поручень вагона, на перрон, оглядываясь по сторонам, не замечая, что мешает идущим следом за ней пассажирам, не ощущая их нетерпеливых толчков в спину.
И увидела!
Она увидела, что к ней идет ее мама!
Идет, протянув к ней руки, не видя никого вокруг, кроме нее!
Та мама, которую Анна так ясно помнила в далекой и счастливой Драгоценке!
Она бросилась к ней, роняя чемодан, стараясь не закричать, не зарыдать в голос… Обнялись, умываясь слезами, ослабевая объятия только для того, чтобы глянуть друг другу в лицо, без устали повторяя имена.
На них оглядывались, оберегая, обходили стороной, понимая, что встреча этих женщин необычна. Что встретились они, пережив не просто разлуку, а гораздо большее. И что сами не верят в эту встречу, с жадностью оглядывая друг друга, нежно касаясь руками волос и щек.
…Черное, блестевшее лакированными боками такси везло их по узким улочкам, ловко взбираясь на пригорки, ювелирно выворачиваясь на поворотах, порой почти касаясь низких каменных заборчиков. Но всего этого Анна не видела. И не могла ни испугаться, ни выразить удивление ловкости таксиста. Не замечала и красоты особняков с белыми дверями со стеклами в пол, похожими более на окна. Низких каменных оград с такими же белыми, как двери домов, легкими сквозными воротцами из широкого штакетника. Величественных деревьев на лужайках, картинно драпированных разросшимся плющем. Ни на чем не остановила взгляда, ничто не привлекало ее внимания. Она смотрела только на сестру, боясь отпустить ее руку, в то же время беспокоясь, что этим доставляет ей некоторое неудобство. Но отвести, убрать руки не имела сил.
Анастасия хорошо понимала, что чувствует Анна, и время от времени поглаживала ее руку ладонью, повторяя:
— Я здесь… Я рядом…
Я столько писем писала — и на адрес, что вы в русскую газету давали, — на авеню Жоффр, и в Красный Крест… И через благотворительный фонд дочери Льва Толстого Александры в Америке пробовала. Ее фонд отлично разыскивал русских по всему миру. Мне Митю отыскал, а вас, к сожалению, не смог… Но полноте о прошлом… Теперь ты, моя маленькая Анюта, рядом…
Анна ощущала себя рядом с сестрой жадно счастливой. Теперь, сейчас. Бесконечное ее одиночество наконец ахнуло от нее куда-то в сторону. Ей захотелось погладить Анастасию, как маленькую девочку, по голове, или, наоборот, чтобы Анастасия погладила ее. Судорожно, по-детски, вздохнула, отгоняя вздохом близкие сладкие слезы:
— Мама себя винила, что отпустила тебя… Вдруг на погибель… Как жаль, что письма не доходили к нам, — японцы, потом гражданская война у китайцев, потом… О!.. Много чего… Потом мы и вовсе не бывали в квартире на авеню…
Все еще ошеломленные, они всматривались, вслушивались, узнавая друг друга через многие прожитые врозь годы. Звук голоса, поворот головы, то, как смеются, как молчат, — все с изумительной ясностью говорило об их родстве, об их кровности…
Маленький домик в пригороде с задним миниатюрным двориком, с плетеными креслами под навесом, похожими на те, что остались стоять на террасе дома Джона, своим видом коварно напомнившими Анне об Алабаме. Но все же им не удалось ее смутить.
Терраса, веранда, Джон… Это прошлое…
Теперь только настоящее.
Они сидели и говорили до тех пор, пока звезды, еще недавно высоко стоявшие в небе, склонились к темному его краю, а потом и вовсе исчезли. Было так тихо кругом, словно во всем мире не было никого, кроме двух сестер, сидевших в плетеных, поскрипывающих при каждом их движении креслах.
Уснула Анна, только-только коснувшись подушки, но тотчас проснулась, словно кто притронулся к ее плечу и настойчиво потряс, позвал по имени. Она увидела, как темная туча, закрывшая собой небо, потихоньку уходит, словно тает, открывая огромный кусок пронзительной синевы. А в этой синеве отчетливо, так же ясно, как видела она себя, стоящую на террасе домика Анастасии, появился Ангел. Ангел приблизился и стал рядом с ней, взглянув на нее немного сбоку и улыбнувшись краешком губ…
Анна не то чтобы забыла, она вообще не знала о том, как это проснуться утром в ожидании счастья. Немного полежала, нежась, купаясь в этом чувстве, с закрытыми глазами прислушиваясь ко всему, что происходило в доме, — к тихим шагам Анастасии, к легким постукам посуды, к щебету птиц за окном, не столь громкому и разнообразному, как в Алабаме, скорее даже малозаметному, однообразному, но отчего-то до боли милому, знакомому.
На кресле рядом с кроватью для нее был приготовлен теплый длинный халат. Прижалась к нему лицом, с биеньем сердца вдыхая его запах — родной, самый родной на свете… Накинула халат и, привычно откинув волосы, поторопилась навстречу запаху кофе…
— Доброе утро! — выдохнула, остановившись на пороге кухни. — Теперь я знаю, что у счастья есть запах — запах кофе!..
Анастасия посмотрела на нее с той ласковостью во взгляде, от которой щемященежно сжимается сердце, и голосом, до боли напоминающим голос матери с ее особенной интонацией, произнесла, словно уврачевала:
— Я все же отгадала точно твое пробужденье. Кофе только что поспел… Входила к тебе, хотела разбудить, но жаль стало твоего сна…
Подошла к Анне, осторожно убрала со лба прядь волос, прикоснулась кончиками пальцев к щеке:
— Тебе кто-нибудь говорил, что твои прекрасные голубые глаза достались тебе в наследство от бабушки, папиной мамы? Я помню, она повторяла, что у нее были глаза, как анютины глазки, которые сочетают в себе красоту и радость жизни… К тебе перешло… Теперь к столу. Кофе, как полагается, по-французски, а блины, как полагается, по-русски.
…Вокруг русской церкви, уютной, старинной, по-домашнему маленькой, несмотря на холодную погоду и на то, что до службы еще был добрый час, собралось немало прихожан. Стояли группами, парами и поодиночке, беседуя или ожидая кого-то. С Анастасией здоровались, мужчины кланялись, церемонно приподнимая шляпы, улыбались, приветливо оглядывая. Дамы подходили с поцелуями, знакомились, протягивая Анне руки в перчатках.
Они прошли вглубь церковного двора, к задней стороне, где на доске кнопками, вразнобой, были прикреплены объявления о поисках работы, жилья и других нуждах русских эмигрантов. Быстро отыскали недавно вывешенное, не обрызганное вчерашним дождем объявление пожилой пары, которой необходима была помощь в покупке и доставке продуктов.
— Это совсем недалеко от моего дома, — вчитывалась Анастасия в адрес, высвободив из-под кнопок аккуратно обрезанный клочок бумаги. Свернув пополам, она положила его в сумочку:
— Нам повезет, если мы получим эту работу… После службы и зайдем…
Храм был полон. Последний раз Анна была в храме еще в Шанхае, и потому замерла у порога, но не от робости, а удерживая себя от восторга, сродни тому, который подтолкнул ее когда-то броситься в стог сена на той далекой-предалекой заимке.
Все вокруг было празднично — торжественен и строг голос священника, торжественны огоньки свечей, торжественны лица прихожан. Дышалось легко. Анне сразу припомнилось слово — благодатная… Благодатная сила, благодатная молитва, благодатная жизнь…
О такой жизни были и ее молитвы, и об отце, и об Анастасии, и о тех родных, кто уже на Небесах…
Впервые молилась светло и легко, без горьких и унылых слез. За все, что было, за все, что приобрела. И из церкви вышла торжественно-тиха, боясь расплескать это чувство лишними движениями или громкими словами.
Шли неспешно, наслаждаясь прогулкой по кривым, трогательным в своей замшелости улочкам. Анна, помня, какое просветленное лицо было у Анастасии в храме, осторожно спросила:
— А Дмитрий? Отчего он умер? И как ты смогла пережить это? Как научилась жить без него?…
— Жить без него? — Анастасия переспросила, словно не поняла. — Он всегда со мной. Пока дышать буду.
Лицо Анастасии при этих словах на мгновение как-то по-иному, почти радостно оживилось. Но тотчас вернуло прежнее, без особой грусти выражение спокойной уверенности:
— Его сердце не выдержало. Когда началась война, среди нас было много споров — кто считал, что нужно бороться с фашистами вместе с красной Россией, с коммунистами, другие вообще никого не хотели ни защищать, ни поддерживать. А мой Дмитрий глубоко скорбел о том, что, когда немцы снова напали на нашу родину, он лишен возможности защищать ее. Но мы помогали, как могли. Мы работали в подполье, были в Сопротивлении, если это тебе о чем-нибудь говорит… Там много было русских из нашей среды, беженцев, и красных, бежавших из немецких концлагерей… Позже, когда Франция начала выдавать советским их беглецов, полиция не разбирала, кто перед ними — служившие у немца украинцы, полицаи из лагерей или пленные этих самых лагерей. Боясь, что с ними поступят на родине жестоко, многие прятались, выдавали себя за кого угодно — поляка, чеха, уезжали в самые отдаленные уголки страны, шли на все, чтобы добыть фальшивые документы. Эти события вновь разделили нас, русских… К тому же Митя не смог спасти одного мальчика, его выдали… Очень переживал…
Прервав рассказ, Анастасия остановилась, сверяя адрес в объявлении с номером дома:
— Кажется, здесь… Да. Пришли.
Пожилая пара возраста их родителей вышла на крыльцо встречать. Их некоторое надменное спокойствие на лицах словно отгораживало пару от окружающего мира и выдавало породу — гордая осанка, правильные черты лица, прямой нос, длинная шея… Но не только это. Скорее, духовное совершенство, сквозившее и во всех чертах лица и, главное, легко читаемое в глазах.
Дама в зеленом шерстяном платье, давно вышедшем из моды, с высоко зачесанными седыми волосами, собранными на затылке в пучок, с позолоченным пенсне на тонком носу выглядела весьма величественно. Ее муж — высокий красивый старик с белой аккуратно подстриженной бородкой и гладко выбритыми щеками — представился, чуть склонив голову:
— Николай Владимирович. А это, — плавно повел рукой в сторону супруги, — Зинаида Ивановна.
Нисколько не суетясь и немногословно, но при этом радушно пригласил в дом:
— Милости просим.
Глядя на эту пожилую пару, Анна без слов поняла, что им в своем домике вдвоем живется покойно, хотя и чуточку печально. Жизнь, что течет за стенами домика, их, по-видимому, не очень беспокоит. И они оберегают эту благодать, лишний раз избегая выходить за пределы своего дворика. Но необходимость в лекарствах и продуктах заставила искать помощников.
— Какие прекрасные имена — Анна, Анастасия… — говорил Николай Владимирович, словно пробуя на вкус каждый звук. Не коснувшись разговора о работе и об оплате, они завели беседу о русских, об их судьбе. Анна знала еще по Китаю: если собираются трое русских, то излюбленной темой обязательно будет она — Россия.
— Вы из Шанхая? Устали? Мы здесь тоже измучились. — Николай Владимирович внимательно смотрел на Анну. — Ведь камни на всех нас сыплются беспрерывно. Долгие годы без Родины. Постылые годы. Многие без семьи, без привычной деятельности, а порой даже без простой работы. Как тут не озлобиться?
Что-то вспомнив, он живо обернулся к жене:
— Расскажи, Зиночка, как нас нынче один француз рассмешил… Да. Такой шутник…
— Он действительно развеселил нас, — Зинаида Ивановна, закончив разливать чай, поставила чайник на краешек стола. — Пришли в мясную лавку, а мне стало дурно. Отошла к окну и решила присесть на подоконник. Хозяин лавки увидел и говорит: «Вы, мадам, такая бледная… Все русские очень бледные. Да вы и сами себя так называете — белые русские…»
Договорились, что один раз в неделю Анна с Анастасией будут приходить к ним, чтобы сделать уборку. Плюс к этому два раза в неделю надо будет ходить по лавкам и покупать по списку продукты.
— Это очень кстати, — Анастасия была довольна. — Мы сможем купить тебе теплое пальто. В моем стареньком ты не комильфо[16]. А ты красавица, тебе нельзя быть одетой кое-как. Конечно, нам нужно экономить каждый сантим, но мы найдем еще работу и сможем вполне безбедно жить… Мужчинам легче, мужской труд теперь востребован — открываются заводы по выпуску автомобилей и вошедших у французов в моду велосипедов. А нам, женщинам, остаются рестораны, магазины и поденная работа. Во Франции у русских есть свои рестораны, магазины, клубы, библиотеки, даже театры.
Но всем предоставить работу они не в силах. Малы. Но я привыкла к тому, что всегда рассчитываю только на себя.
Немного помолчала и, подняв лицо вверх, к низко нависшей над землей серой туче, добавила:
— И на Митю…
Анне нравилось все вокруг. Все, без исключения. И та пожилая пара, что дает им заработать немного денег, и серое, низкое, осеннее небо, и вымощенные камнем кривые улочки. По ним она готова идти с сестрой куда угодно и как угодно долго.
Вечером снова задержались под навесом с замечательным видом на садик — осенний, грустный, но с еще ярко-зеленой травой под деревьями, по которой ветер картинно разбросал желтые листья.
— Осенний сад — вместилище печали… — Анастасия плотнее закуталась в шаль. — Так говорил мой Дмитрий, когда мы здесь с ним сидели. Но печаль осеннего сада всегда светлая. А ночи осенние бывают оглохшие, немые, холодные… Их я боюсь. Вот и привыкла сидеть здесь до самого возможного края, пока не замерзну окончательно… Но теперь, когда ты рядом, ночи не будут так страшны, длинны и печальны.
При этих словах она вдруг всем телом повернулась к Анне:
— Ты должна знать. Я не смогу поехать с тобой к отцу, как он зовет и мечтает. Не потому, что боюсь кораблей и качки. Я решила поехать в Россию…
Известие это было столь оглушительно для Анны, столь невозможно, что только одни вопросы зазвучали в ее сознании, и она выплеснула их разом, не разбирая их по важности и не подбирая слов:
— Как? Зачем? А если бросят в застенки, о которых так много говорят? А я? А папа? Да к чему ты это? Почему? Что за фантазии? К тому же ведь уже не молода, новую жизнь начинать сложно…
— Что ты! — обняла Анну сестра, ласково заглянула в глаза. — Я о новой жизни не думаю. Своей довольна. Дождалась живым Дмитрия, была с ним счастлива. Иного и не желаю. Ты знаешь, он всегда вспоминал, как мы с ним познакомились… Вернее, какие слова самые первые я ему сказала. Он тогда гостил в имении своей тетки Марии и приехал с визитом к Крачковским. Ты помнишь наших родственников Крачковских? Их имение было в Княгиненском уезде. Не знаю, как это нынче называется. Я у них тогда тоже гостила. Неважно, что не помнишь…
Дождь тогда шел мощный, обильный, обрушился с небес на землю сплошным потоком. Митя стоял у окна и смотрел на дождь, а я подошла к нему сзади и из вежливости говорю, что после ливня воздух особенно остро пахнет полынью… Перед смертью он взял меня за руку и сказал, что у него мечта — воздухом подышать, когда он остро пахнет полынью… Воздухом Родины… И что если бы была его воля, то он желал бы умереть, пусть даже возле самой убогой русской избы… Доползти и умереть… И еще он очень переживал, что ничего не знает о судьбе Марии, его тетушки по отцу. Она помогла мне и Зинаиде, мама Дмитрия, бежать из России. Спасла нас… Он ее очень любил. И я, похоронив Митю, решила, что съезжу. Похожу, посмотрю. Вдруг что узнаю. За счастье почту, если кому помочь смогу. А Бог приведет, то и подышу тем воздухом, о котором тосковал мой Митя… Поезд недавно пустили — Москва — Ницца…
— Когда? — только и смогла спросить Анна.