Утром Анна, предупредив хозяина магазина, вместо работы отправилась в консульство страны, победившей Японию. Здание консульства не было ни разграблено, ни разрушено. Японцы использовали его под свои нужды, и явных изменений Анна в нем не заметила. Казалось, что все осталось на своих местах и даже ничуть не сдвинулось, несмотря на бомбежки. Только место секретаря занимал не пухлый коротышка, а вышколенный ефрейтор американской армии с короткой стрижкой и лицом, загорелым, как шоколадка. И по-прежнему к консулу можно было попасть только по предварительной записи у секретаря. Но у нее не было времени, чтобы сделать это и дожидаться приема по записи:
— Если вы мне не поможете, если я не получу вашей помощи, может произойти убийство, — дважды повторила Анна секретарю, прося пропустить ее без записи.
— Какое убийство? — секретарь был явно озадачен и не понимал, как ему поступить.
— Убийство вашего солдата… Но, может быть, ваш солдат убьет… Я не знаю, только боюсь, что будет убийство…
Анна ничуть не удивилась тому, что консул был прежний, который уступил требованиям Джона заключить брак немедленно, и сделал бы это, имей она на руках хоть какой-то документ. Та же аккуратная борода, круглые очки. Только борода поседела, словно покрылась пеплом.
Выслушав сбивчивый рассказ Анны, консул вздохнул, участливо предложил стакан воды:
— Вы меня ничуть не удивили. Сейчас, когда солдаты возвращаются с войны, из плена, когда прошло слишком много времени, чтобы местные жены их ждали, когда многие нашли себе новых мужей, такие трагедии разыгрываются почти с каждым нашим вернувшимся с войны солдатом…
— Он не был моим мужем, он не был даже моим женихом, я только уступила его желанию, чтобы кто-то ждал его, молился за него… Но, между нами, кроме одного разговора и похода к вам, ничего не было. У меня был муж… После. Настоящий муж, но он пропал без вести…
— Позвольте… Тогда кто кого должен убить? Вашего пропавшего мужа? — не понял консул.
— Другого человека… Не мужа. Человека, который предложил мне выйти за него… И я не знаю, как мне быть… Они спорят и дерутся… Я хочу, чтобы вы забрали своего гражданина, чтобы вы его увели… У него много злости…
— Я бы тоже злился, — позволил себе некоторую улыбку консул. — Но если вы не знаете, как быть, то мой совет — выходите за солдата. Вы спасли его один раз от смерти, спасите еще раз… И, поверьте мне, Америка — прекрасная страна, в ней никогда не будет войны…
…Анатолий встретил решение Анны внешне очень спокойно, даже безразлично. Повернувшись к ней боком, произнес через плечо:
— Я вам, Анна, хочу сказать, что нельзя, забывая себя, жалеть людей… Поплатитесь.
И больше не разговаривал с ней. А отец, наотрез отказавшись выправлять документы в Америку, твердо заявил, что едет вместе с Анатолием.
Куда?
— Да куда он, туда и я, — уперся старик. — Неродные люди не все чужие. Я уверен, что он не бросит меня, а время придет и похоронит… А ты езжай с Джоном, если так решила. Давно должна жить без меня, давно должна свое гнездо вить… Знаю, знаю и тоже о Лео помню, но такова твоя судьба… Надежды нет… Теперь поступай, как считаешь правильным.
В порту стояла толчея и неразбериха. В невообразимой тесноте сновали люди, подвозились горы чемоданов и ящиков, которые потом сноровисто перегружались на надежный современный лайнер, построенный на верфях Англии. В порт добрались с задержкой из-за пробок на улицах, как в старые времена, забитых автомобилями и трехколесными рикшами на велосипедах. Пароход отправлялся из порта Шанхая на Филиппины, оттуда — к берегам Австралии… Точного времени отправки никто не знал, все ехали загодя, понимая, что вся процедура займет массу времени — таможня, осмотр медиков, посадка по каютам.
Лайнер, стоявший в ожидании пассажиров среди сновавших вокруг китайских рыболовных джонок, казался невозмутимым исполином, возвысившимся до неба. В этом окружении он внушал особенное доверие даже самому боязливому из пассажиров — не раз проходил сквозь штормы и преодолевал любые волны, будто обещая, что и на этот раз все закончится так же благополучно. В борт корабля, заигрывая с солнечными зайчиками, лениво бились волны, в веселой синеве неба кричали чайки — пронзительно, резко. Тихий шепот волн, блеск солнца, крики чаек лишь увеличивали настроение предстоящей разлуки. Анна не могла оценить красоту лайнера, не могла любоваться белым исполином, ей казалось, что и от лайнера, и от солнечного блеска волн, особенно от резких выкриков чаек, от всего этого веет сиротством.
Ее сиротством.
Собирая отца, она тщательно подбирала вещи — ходила на барахолку, долго толкалась среди шумных, крикливых торговцев, выбирая одежду на все случаи жизни, боясь не предусмотреть, забыть что-нибудь важное, но что ему обязательно понадобится. Складывала все купленное в двуручные сундуки, несколько раз перекладывая, стремясь уложить вещи по сезонам, чтобы отцу было удобно и понятно. А за день до отхода корабля двое рабочих, приехав на грузовике, записав данные отца и Анатолия на дощечках и прикрутив их медной проволокой к ручкам сундуков, быстро и ловко схватили сундуки с двух сторон и бросили в кузов грузовичка, словно ничего не значащие и нестоящие безделицы. Глядя отъезжавшему грузовичку вслед, Анна ощутила непомерную, неохватную пустоту, в которой не то что опереться не на что, а и дышать нечем. Поторопилась уйти, убежать прочь, запереться в комнате, понимая, что уже слишком поздно что-либо переиначить. И даже грузовичка не остановить…
Таможня работала наскоро, поверхностно. Иные сундуки, ящики, тюки и чемоданы даже не открывали, в основном, смотрели, какую еду и в достаточных ли количествах взяли с собой пассажиры. Тщательно проверяли лишь документы, после чего пропускали к трапу. Некоторые из отплывающих плакали, иные были хмельны и веселы. Толчея в тесной толпе, крики, плач, смех, русская и английская речь мешалась с французской и китайской. Вавилон, да и только.
— Не грусти и не плачь, — отец был при прощании с ней суров. — Если даст Бог, то увидимся… — перекрестил, поцеловал в лоб и, уже отстраняя ее от себя, так громко и по-детски всхлипнул, что перепугал Анну. Но тут же, не дав ей опомниться, быстро отошел от нее к пропускающему на трап контролеру. На Анатолия она смотрела уже сквозь слезы, не в силах ничего сказать. Он, легонько встряхнув ее за плечи, заглянув в глаза, улыбнулся:
— Это вы пытаетесь мне сказать, что я вас не разочаровал?
И Анна в ответ смогла только согласно кивнуть головой.
Когда все пассажиры были на борту, толчея в порту унялась. Снялись с якоря, и лайнер под шум прибоя, неуклюже развернувшись, словно нехотя направился в открытый океан. Оставшиеся на пристани кричали, махали руками и плакали. Все знали, что конец победам красной армии Китая настанет только после того, как она захватит всю страну, и Шанхай тоже. И вновь наступят времена перемен. Все они, уставшие от бед, войн и перемен, были готовы хоть завтра сесть на корабли, чтобы плыть в далекие чужие края. И их слезы прощания от этого были безутешными и не приносили облегчения.
Анна смотрела вслед уходящему лайнеру до тех пор, пока тот не исчез за горизонтом, словно ушел под темно-серую воду и прикрылся туманом. Оглянулась вокруг. Рядом с ней стоял только русский священник в своем долгом черном одеянии, держа в вытянутой ввысь руке черный крест.
…Джон пристрастно расспрашивал Анну, скоро ли она закончит свои дела в Шанхае и отправится с ним в Америку, хотя сам как морской пехотинец, перенесший японский плен, был повторно помещен в военный госпиталь на неопределенный срок. И эта отсрочка их отъезда Анну немного тревожила. Она была рада тотчас бежать от китайских красных с человеком, которого мало знала, но который так сильно ее любил, что не оставил ей возможности отвергнуть эту любовь. Анна собиралась в Америку без особого трепета, положенного перед ожиданием новой семейной жизни с любимым человеком, и в глубине души беспокоилась, что Джон чувствует это ее настроение. Она старалась чаще приходить к нему в госпиталь американской морской базы, расположенной рядом с портом, откуда отчалил лайнер с отцом и Анатолием на борту, подолгу сидела с ним на обширной террасе, глядя вместе в даль океана, стараясь ни о чем не сожалеть и ни о чем не думать.
Выздоравливающие всех званий и возрастов толпились на этой террасе, шутя и задираясь друг с другом. Им всем рекомендовалось по два часа дышать морским воздухом, и в это время редко кто из них, чувствующих уже прилив сил, не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Анна с тревогой замечала, что Джон заметно напрягается, словно готовится к прыжку, когда кто-нибудь заговаривал с ней. Но старалась себя успокаивать, что это временная болезненность, которая бесследно пройдет. Хотя помнила, не могла забыть его побелевшее, исказившееся до неузнаваемости лицо, когда он набросился на Анатолия, готовый убить. Тот спасся лишь потому, что Джон был еще слишком слаб.
Магазин, где она служила, из-за надвигающейся угрозы захвата красными сворачивал свою деятельность, отказывался от аренды залов, увольнял служащих. Анна знала, что неделя-другая — и она окажется безработной. Чемоданы, коробки и сундук с ее вещами были собраны и стояли наготове, и она, наконец, решила, как можно больше разузнать о той самой Алабаме, в которую звал ее Джон. Отыскала в библиотеке географический атлас, посмотрела на ровно прочерченные границы штата, прочла про флору и фауну…
Джон снова явился неожиданно. Приехал на легкой, крытой толстым брезентом военной машине, на которой, несмотря на ее малые размеры, легко вместились вещи Анны, и, не дав опомниться, увез в порт, где уже дымил трубой большой военный корабль, увозивший своих воинов на родину.
Многие солдаты ехали с приобретенными на войне женами, и иногда все они собирались вместе, изображая своего рода общую свадьбу. Много смеха, шуток и песен. Анну пригласил на танец один из офицеров, она, оглянувшись на Джона и поняв по его виду, что все в порядке, легко согласилась. Но не была рада этому, когда вернулась после танца.
— Ты не девушка для танцев, — мрачно глядя мимо нее, стал выговаривать ей Джон. — Ты моя жена. Я искал тебя много дней. Ты лучшая. Но не напоминай мне больше о своем прошлом…
Анна не нашлась, что ему ответить, и молча ушла. Но не обиделась на Джона, понимая, что людям, перенесшим страдания и ужасы заключения, быстро перейти из состояния пленного в жизнь мирную нужно время. Она понимала, как тяжело ему, и не обижалась на резкие смены его настроения. И все же была несколько озадачена, слыша за спиной голос Джона, громко выговаривавшего, наверное, тому офицеру, что он никому ничем не обязан — только генералу, который его спас из ада…
Долго стояла у борта, смотрела вдаль. Слезы сами собой текли по щекам — где-то там ее отец… Анатолий…
Они были далеко в океане, куда уже не долетают чайки. Всюду, куда ни глянь, — вода, вода, вода… Более безразличного к человеку места на всей земле не найти. Сквозь слезы смотрела Анна на плывущие в небе облака, удивляясь тому, как похожи они на ангелов, смотрела на волны, играющие бликами солнца. Все вокруг нее — вода, облака, солнце — напоминало какой-то далекий детский сон, и ей хотелось проснуться.
Как много Анна пережила, как огромна ее жизнь…
Но зачем она здесь?
Джон боялся спать — его преследовали кошмары. Анне было невыносимо жаль его, кричащего во сне страшно, утробно. Будила его, и он, в первые секунды не совсем понимая, где находится, страшно-тревожно оглядывался вокруг. Они попали в заколдованный круг — Джон не мог уснуть без лекарств, а ненадолго уснув, начинал кричать, и она будила его, спасая от ужаса сновидений. Гладила его по голове, укачивала, словно маленького ребенка, и он снова забывался кратким сном, чтобы вновь закричать…
— Ты знаешь, — как-то признался он, — этот ад меня не желает отпустить… Воспоминания… Они страшны, словно реальность… Прямо перед глазами, как взрыв бомбы — и нет меня, а только жуткие подробности моего ада… Они выскакивают отовсюду — и ночью, и во сне, и днем, когда кто-то крикнет или налетит ветер, или почувствую запах дыма… Из прошлого…
Замер, взглядом уставившись в одну точку, забыл, что хотел только что пойти с ней пообедать.
— Может быть, ты хочешь обо всем мне рассказать? — Анна присела рядом с ним, легонько коснулась его руки, крепко сжимающей стакан с водой. — Расскажи. Вдруг это поможет, и тебе станет легче?
Джон расхохотался страшно, мрачно, залпом выпил воду:
— Ты хочешь знать, как японцы с нами обращались? Слушай… Гноили в ямах, загоняли в брошенные шахты, где едой для нас были только крысы. Да! Мы их ловили и ели… Резали нас, как свиней, просто так, для подъема их самурайского духа… Мы вместо мишеней им были. Выбирали каждого третьего и привязывали к столбу, как манекен, для обучения своих солдат штыковому бою… А еще… Еще просто веселились — пытали, кастрировали, сжигали, закапывали живьем… И это не все… Я не могу забыть того парня, которого…
Джон не договорил. Обхватив голову руками, застонал протяжно, страшно.
Анна много раз слышала про кровь и безумия войны. Американские солдаты, освобождавшие от японцев территории, рассказывали, что им приходилось видеть в лагерях для военнопленных. И о том, как страшно мстили после увиденного. Они сами заражались разлитым японцами в воздухе безумием войны — в плен никого не брали, убивая всех, даже раненых. Но в большинстве своем то были пересказанные истории из десятых рук. Слышать это от того, кто сам перенес безумие, кто видел все своими глазами, кто это выстрадал всем своим существом, было страшно. Она бросилась обнимать Джона, успокаивать. И долго сидела с ним, укачивая, словно ребенка.
При выписке из госпиталя лечивший Джона доктор говорил, что ей потребуется много любви и терпения и строго следить, чтобы Джон не пытался заглушить боль памяти с помощью виски или опиума. Это будет означать для него прямую и короткую дорогу к смерти. «Обеспечьте ему покой и размеренную жизнь, тогда он сможет по-настоящему вернуться к вам», — напутствовал доктор, вставая из-за стола, чтобы с чувством пожать ей руку, словно благословляя на подвиг. И она сделает все, что в ее силах. Анна хочет вновь увидеть того лучезарного Джона, который танцевал когда-то с ней танго.
Вид огромного придорожного щита с надписью «Здесь начинается великий штат Алабама», а пониже и шрифтом помельче «Добро пожаловать в Алабама» вызвал у Джона восторг:
— А-ана-а! Ты скоро увидишь это дивное место, как я и обещал тебе! Наши пляжи, леса, реки… А каменные скульптуры! Таких нет нигде в мире. Ветер делает из камней настоящие скульптуры — зверей, чудовищ, людей… А озера какие! Я так мечтал искупаться в них! Они мне снились… И мы с тобой это сделаем. Да, прямо сейчас отправимся туда… А еще я покажу тебе водопады. Ты видела водопады? Нет! Но я тебе их покажу, и ты удивишься, ты будешь в восторге от их величественной красоты!
Он жадно оглядывал без единого облака небо, умилялся птицам, кричащим в ветвях придорожных деревьев, и счастливо улыбался. Неподалеку от них остановилась машина военного образца с открытым верхом, и Джон от избытка чувств громко закричал приветствие тому, кто был в ней. Ему ответили так же громко, так же громогласно-весело, нажав для большей веселости гудок, и он был чрезвычайно рад этому. Джон напомнил Анне счастливого безумца, забравшегося на недоступную доселе никому гору и глядевшего с вершины победителем.
— И ты теперь южанка и должна знать, что наш штат еще называют «Сердце Юга», — в порыве восторга повернулся к ней Джон. — Да! Мы очень важный штат. У нас здесь раньше было много хлопка и рабов. Сейчас этого нет. Сейчас здесь арахис и овощи. Самый замечательный арахис и самые замечательные овощи! Но у моего деда еще были черные работники на поле, в то время когда я решил отправиться послужить Америке…
Анну радовал безудержный восторг Джона от встречи с родиной, его веселость. После последнего мучительного срыва на корабле настроение его было ровным, почти благодушным: доктор прописал ему новые порошки и таблетки, которые он регулярно принимал перед сном, и Анна на его счет успокаивалась все больше. И сейчас, глядя на его счастливое лицо, готова была окончательно отбросить в сторону все свои страхи и неуверенность — он дома, а дома, как известно, и стены лечат. Он любит здесь все. Каждый кустик при дороге вызывает у него радость, так что все будет хорошо. Даже прекрасно. Как прекрасно это голубое высоченное небо над их головами, без единого облачка на горизонте…
Дом Джона словно сошел с картинки — белый, двухэтажный, с широкой, во всю ширину дома, открытой террасой на втором этаже. Входная дверь под треугольным остроконечным козырьком, подпертым каменными колоннами. Особенно наряден был первый этаж в широких разлинованных квадратами рам окнах, глядевших на обширный ровный газон. На нем, на самой середине, — раскидистое рослое дерево с листвой, зеленой бородой картинно свисающей с веток. Газон перед домом, как радостно прокричал ей Джон, уже бежавший по нему — настоящее лицо хозяина, — был безупречно пострижен. Джон бежал к дому далеко впереди Анны, но и сама Анна намеренно отстала, чтобы не помешать, не нарушить ненароком чудо возрождения связи Джона с прошлым, с местами детства. Не заслонить, не скомкать встречу с родными. Она никогда не испытывала этого сама, но понимала, как важно вернуться туда, где тебя ждут, обнять родных и после долгих страшных лет разлуки обрести душевный покой. Она не могла не чувствовать всю важность этого события, и сердце ее билось глухо, учащенно.
Словно по команде на крыльцо разом вышли пятеро. Анна знала, что у Джона три сестры и младший брат, а отец умер в один год с дедом, еще до войны, и обрадовалась тому, что все в сборе, все ждали.
Мать, крупная, широкая в кости женщина в белом с длинными рукавами платье из легкого шелка, трепещущего от легкого ветерка, с жемчужным ожерельем, сестры — словно по линейке одного роста, коротко стриженые, в диковинных для Анны коротких, разноцветных, выше щиколоток брючках, цветом волос и чертами лица до удивления одинаковы с Джоном. Младший его брат, Энтони, еще подросток, не оформившийся до конца, долговязый, с нежным, почти девичьим лицом, был красив безмятежной красотой юности, хранящей в себе еще округлые черты детства.
Джон обнял мать. И они надолго замерли, не говоря ни слова. А сестры и брат молчаливо стояли рядом, все так же в линейку, и не сводили с них глаз. Потом обнялись по очереди. Каждая из сестер, обняв Джона, что-то шептала ему тихонько на ухо, затем легонько хлопала его по плечу и давала место другой. Только младший брат, последний в очереди, которому было не более восьми, когда уезжал Джон, рывком обнял его и, прижавшись лицом к груди, заплакал, вздрагивая плечами. А потом все вместе, разом обнявшись, наперебой заговорили и было уже пошли в дом, когда Джон, вспомнив, оглянулся на Анну:
— А-ана-а! Подойди к нам…
Они смотрели на нее с интересом, но как-то отстраненно, словно уже были переполнены чувствами и больше ничего не могли вместить в себя. Наконец, мать Джона, оторвавшись от сына, подошла к ней. Приобняла за плечи, словно говоря этим жестом, что не стоит бояться ее, что все будет хорошо, что она не обидит, и Анна в избытке чувств порывисто ее обняла и поцеловала. Эта порывистость и поцелуй вызвали улыбку у сестер Джона, и, когда по очереди подходили к ней, они явно избегали объятий, издали протягивая ей руку. Так же подал Анне руку и Энтони.
В большой комнате всех ждал сервированный стол с расставленным по белой скатерти фарфором, с рядком вилок и ножей по бокам, с чопорными бронзовыми подсвечниками посредине, ощетинившимися длинными белыми свечами. Все было чинно и красиво. Обслуживала обед пара черных людей в белых свободного покроя рубахах. Это были приглашенные на один день повара. Но все вместе — белый со ставнями и террасой дом, мать в шелке и черные слуги напомнили Анне книги о рабстве, о сказочном богатстве плантаторов, об их жестокости, и она стушевалась. Да и сам по себе дом, построенный прадедом Джона, с его камином, массивной резной деревянной мебелью и диванами с круто выгнутыми подлокотниками, вызвал у Анны необычайную робость. В ее памяти родной дом давно уже потерял очертания. Помнилась еще зала в свете свечей и чьи-то руки — мамины или сестры, быстро трогающие клавиши рояля, играющие что-то веселое, легкое, детское… Помнилось распахнутое в сад окно, но сравнивать все это со сверкающим окнами домом Джона она не могла. К тому же после шанхайских квартир родительский дом Джона и вовсе был по-царски роскошным.
Разговор за столом был нескончаем, то говорили все разом, то только Джон, остальные слушали — каким был Джон маленьким или как он уезжал на машине в город на вечеринки со своими друзьями, или как бедокурил, и его разыскивали дед с отцом на дальних полях верхом на лошадях и прихватив ружья. О войне Джону никто не напоминал, и Анна оценила заботу и деликатность родных. Лишь один раз за столом возникла неловкая пауза, когда Джон спросил про какого-то Тэдда. Как он? Вернулся?
— Нет, — не поднимая на сына глаз, коротко ответила мать. И все замолчали. Но тотчас стали говорить о гонках, так прекрасно организованных в последние годы, в устройстве которых сестры играют не последнюю роль, и о том, что все гонки проводятся исключительно в лесах и парках штата. Важная обязанность обеспечить участников гонок едой возложена на сестер. Плюс ко всему внимательный подход ко всем без исключения ее участникам тоже является их заботой. На последних гонках им удалось организовать на финише горячий душ, и они были за эти успехи отмечены самим губернатором. А еще Джону нужно увидеть новое кино, которое можно смотреть, не выходя из машины. Кинотеатр под открытым звездным небом. Билеты покупают на машину, а сколько человек в ней, никого не волнует. Сидишь в машине, прямо под звездами, и смотришь кино…
Джон соглашался, удивлялся, успевая уточнять имена актеров и названия новых фильмов с участием его кумиров. Ничто не омрачало застолья. Все было весело и размеренно, и два повара, ничуть не мешая беседе, молча меняли блюда на столе, не дожидаясь указания хозяйки, которая не сводила глаз со своего старшего сына, изредка поглядывая с ободряющей улыбкой на его привезенную из-за океана жену…
Самое искреннее чувство, до дрожи обожания, оживилось в душе Анны ко всем родным Джона — его матери, сестрам, брату, словно она, наконец, дошла, добрела по трудным дорогам к живительной прохладе ручья, в котором сможет омыть свои натруженные ноги.
Анна страшилась посещения Джоном кладбища. Грустных эмоций сейчас ему лучше было бы избегать, но не могла вслух сказать об этом ни Джону — чтобы лишний раз не напомнить о пережитом, ни родным — чтобы не нарушить семейных традиций. Но Джон вынес кладбище на удивление Анны спокойно. Да и сама Анна, увидев надгробия, разложенные по земле вровень, словно тротуарная плитка, иногда в виде креста, с чуть стесанными, поставленными на попа камнями в изголовье, с выбитыми на них именами усопших, удивилась тому, как мало во всем этом печали, каким легкомысленным покоем наполнено все кладбищенское пространство. Ей даже показалось, что слезы в этом месте неуместны. Как и излишняя скорбь.
Джон стоял над родной плитой, опустив голову, и никто не мог знать, молится ли он или мысленно разговаривает с родными, которых больше никогда не сможет обнять. Он давно не носил военную форму, еще в Шанхае заменив ее на модный костюм из самого шикарного магазина. В магазинах Шанхая он оставил почти все деньги, выданные ему как компенсация за плен, и теперь выглядел не вернувшимся с войны солдатом, а вполне респектабельным и благополучным гражданским человеком. Анна отметила это с удовольствием, утверждаясь в мысли, что его тяжелые ночные кошмары, чрезмерная подозрительность и депрессия позади. Улыбнулась своим надеждам и, дождавшись, когда Джон, положив тонкий букет цветов на плиту, отошел от могилы, подошла к ней сама — низко поклониться тем, кого никогда в жизни не видела, но частью кого был ее муж.
…Джон был весел. Он ловко рулил одной рукой, порой чрезмерно разгоняя машину, и Анна боялась, что они не впишутся в поворот, проскочат мимо него по прямой или, еще страшнее, — опрокинутся. Вернее, что она вылетит из этой машины без верха прямо в кювет. Она до дрожи сжимала ручку дверцы, прижмуривая от страха глаза. И жгуче была рада, когда Джон, широко, во все зубы, открывая рот, смеясь над ее страхом, сбавил скорость. А на улицах города он вовсе остепенился. Вел машину чинно и, уже выбирая место для парковки, вдруг озабоченно поинтересовался, в какие она обута туфли.
Анна растерялась, глянула на свои туфли, купленные перед отъездом у китайца-башмачника. Красные туфли — туфли для невесты на удобных каблучках, в стуке которых не может быть печали, а только звонкая мелодия счастья.
— Если на каблуке, то в городе запрещено женщинам носить туфли на высоких каблуках… Прости, я только что вспомнил об этом законе, — придирчиво оглядывал туфли Анны Джон.
Анна не до конца понимала — шутит он или говорит правду. И тем более не могла подсказать ему, так ли выглядят ее каблуки, как надо их закону, или нарушают его? Поразглядывав ее туфли и немного подумав, Джон решил, что будет лучше, если она посидит в машине, а он в ближайшем магазине купит Анне другие. До конца не понимая, всерьез ли все это, Анна принялась оглядываться по сторонам, но не смогла увидеть, сколько ни старалась, ни единой женщины в туфлях на каблучке. Даже на таких удобных, как у нее, не выше пяти сантиметров.
Джон вернулся скоро с парой туфель, украшенных бантами растопыркой, прилаженными не по центру, а чуть сбоку. Банты развеселили Анну, напомнив ей детские сандалии на ремешке, и она, смеясь, искренне уверяла Джона, что они необыкновенно красивы. И что она никогда бы не поверила в существование такого закона, если бы о нем услышала в Шанхае. А Джон, желая ее еще более развеселить, сказал, что у них много законов, о которых в Шанхае никто не догадывается, — например, нельзя открывать на улицах города зонты, чтобы не напугать лошадей. И увидев, что ее лицо преобразилось от почти детского восторга от услышанного, добавил:
— Еще нельзя сигналить проходящим мимо женщинам… За это полагается наказание… Забыл какое, но наказание.
И Анна, охватив его лицо ладонями и счастливо глядя ему в глаза, была полностью согласна с этим законом. Мудрым и необходимым для охраны покоя замужних женщин…
Город с его домами в испанском стиле из красного кирпича и тесаного камня, выстроенный в одну линию, стена к стене, во главе с белым зданием капитолия, с трехэтажным портиком и колоннами, с прямыми, без единого изъяна тротуарами, с выставленными на них повсеместно столиками под зонтами — чистый, тихий, ладный, уютный — этот город был достоин того, чтобы его любить и к нему возвращаться. И в мечтах, и наяву.
Джон начал экскурсию с самого его центра, с самой сердцевины, рассказывая все, что знал, о красочных витражах, о перестроенных портиках, о пожарах, погубивших то или иное здание, о мэрах, решивших строить школу или библиотеку, но обязательно самую лучшую в штате. Все в этом городе должно было быть самым лучшим, самым красивым, вызывавшим гордость. Но особое чувство он испытал, показывая Анне памятник с фигурой богини плодородия. Этот памятник появился благодаря стараниям и смекалке его когда-то очень богатого прадеда, хлопковые поля которого в один год разом уничтожил хлопковый долгоносик. Боясь разорения, прадед решил засеять свои поля арахисом. И, сделав это, не только не пошел по свету с протянутой рукой, а смог расплатиться с долгами и вновь разбогатеть. Именно в то время он построил их белый дом в два этажа с широкой, парящей над газоном террасой…
Анна, слушая воодушевленно рассказывающего Джона, смотрела на все с одинаковым интересом, нежностью и жадностью — ей все хотелось узнать, принять и всем восхититься.
— Памятник устанавливал мой дед вскладчину с такими же разбогатевшими на арахисе фермерами, как и он. И памятник этот, и богатство моего деда — не правда ли, А-ана-а, это выглядит несерьезно и смешно, но это правда — появился только благодаря долгоносику… — Джон выглядел растроганным. Он смотрел на памятник, к которому приложил руку его прадед, с гордостью и нежностью, и Анну вновь охватило чувство робости перед такой славной родословной Джона и своей, в сравнении с ней, беззащитной потерянностью. Она не имела за своей спиной не только построенного дедом дома или памятника, к которому он бы имел непосредственное отношение, а и простой родительской квартирки, куда могла бы вернуться, что бы с ней ни произошло.
Анна обошла памятник, ладонью прикасаясь к шершавому камню колонны, на которой высилась величественная женская фигура, и несколько раз перечитала, стараясь запомнить, текст на табличке: величественную статую богине плодородия люди поставили в знак глубокой признательности хлопковому долгоносику за указанный путь к благополучию…
То есть люди установили памятник насекомому, насекомому-вредителю, как дань тому, что катастрофическое падение может быть важным этапом перемен к лучшему, к процветанию. Может быть, это как раз про них с Джоном? Наконец-то, впереди жизнь — без крови, страха и слез. С человеком, который ее любит и которому она благодарна за эту любовь, и сама преисполнена к нему нежностью и жалостью…
С сестрами Джона у Анны отношения не складывались. Они словно выстроили вокруг себя высокий забор равнодушия и жили за ним, не замечая ее, всякий раз давая понять, что Анна им не мешает, но они в ней никак не нуждаются. Только один раз одна из них опустилась до явного пренебрежения, когда Анна, тяготясь молчанием за обедом, рассказала о своем конфузе в кафе, когда они с Джоном были в городе и она, выбирая блюдо, спросила у официантки, что это за блюдо — grits[13], а та вместо ответа, удивленно посмотрев на Джона, спросила его:
— Это из какой дыры ты ее привез, если она не знает, что такое grits…
Старшая, Анджела, громко хмыкнула, победоносно оглядев сидевших за столом, а Полли и Кэти привычно смотрели сквозь нее, словно она прозрачное стекло. И Анне пришлось одной смеяться над своим рассказом, ясно поняв, что точно так, как и официантка, думают о ней и сестры Джона. Смахнув улыбку, она поспешила склониться над тарелкой, чтобы спрятать предательски задрожавшие губы, предвещающие близкие, готовые брызнуть из глаз слезы. Джон видел это и не вмешался. Да и что он мог? Разве рассказать какой-нибудь анекдот, чтобы загладить смущение Анны, но он не рассказывал анекдотов. Позже, успокаивая ее, объяснял, что финансовые дела семьи держатся на остатках накопленного ранее да за счет авторитета отца и деда. Теперь мать рада выплатам правительства Джону, рада его пенсии.
— Но я нарушил их надежды на мой удачный брак, когда привез из-за океана жену, и они еще не знают, как с этим быть, — закончил Джон фразой, которая никоим образом не могла успокоить Анну.
Поняв, что вконец ее расстроил, он взял ее за плечи, встряхнул и, заглядывая в глаза, с пугающим раздражением стал объяснять, что все пройдет, дела наладятся, он что-нибудь обязательно сделает для семьи, тогда исчезнет это непонимание между ними. Нужно подождать.
И никаких скандалов.
Анна смотрела на него беспомощно, чувствуя, как горечь медленно сжимает ей сердце.
С американской едой Анна смирилась безропотно. Она не желала в чужом монастыре заводить свои порядки. Если считается, что вкусно, когда еду покрывает толстый слой расплавленного сыра, зажаренного до коричневой корки, — она тоже так будет считать. Но так и не смогла привыкнуть к тому, что разговоры за столом вертятся только возле очередного просмотренного фильма, прошедших или будущих гонок. Со временем Джон сделал обычаем не выходить к столу, и Анна, стараясь хоть как-то влиться в семью, спускалась к нему одна, сидела, держа прямо спину, и старательно улыбалась. Слуг в доме из-за финансовых трудностей не держали, только приходящую кухарку — черную неопрятную старуху с подоткнутым с одного бока подолом юбки, обнажавшим ее толстые, оплывшие колени и край застиранных панталон.
Джон, заметив удивление в глазах Анны, впервые увидевшую откровенную неопрятность кухарки, понял это по-своему:
— Это Юг, детка… Белые здесь не готовят на кухне. А в поселениях подальше от городов и теперь черным никто руки не подаст…
Джон все больше проводил время с Энтони, который тянулся к нему, смотрел на старшего брата глазами, полными восхищения, ловил каждое его слово, запоминал каждое движение. Выросший без отца, с ощущением того, что его некому защитить, он в Джоне видел нечто большее, чем брата, — бесстрашного героя, победителем вернувшегося с далекой победной войны. Анна понимала это, как и то, что там, на спортивных играх и тренировках, куда они каждый день ездят, она будет лишней. Коротая время без Джона, бродила по окрестностям, сидела в своей комнате в кресле, поджав ноги, или выходила на террасу, садилась в плетеное, при каждом движении поскрипывающее кресло, грустила, вспоминала отца, думая о том, что быстро проходят годы, оставляя позади все, что было, — события, переживания, родных и друзей. И остается лишь помнить их слова, их голоса, их любовь и слезы… И нет у нее теперь ничего, кроме Джона и памяти о прошлом.
Джон с Энтони подъехали к дому неожиданно быстро. Энтони выпрыгнул из машины слишком поспешно, словно его вытолкнули, а Джон, только притормозив, круто развернув автомобиль, вновь умчался.
— Энтони, — позвала Анна, не на шутку встревожившись, — что случилось? Куда уехал Джон?
— Он встретил мать Тэдда… — Энтони был немного испуган. Стараясь не встречаться взглядом с Анной, виновато пояснил:
— Того, кто с ним вместе ушел воевать и кого японцы убили… Мать Тэдда позвала его к себе, чтобы он рассказал, как они с Тэдди воевали…
Анна почувствовала, как леденящий душу холод разом охватил ее. Она поняла, что случилось… Случилось то, чего она втайне боялась, но продолжала надеяться, что все кошмары и страхи в прошлом и так будет всегда… Тяжело и больно колыхнулось в груди. Если бы она могла себе позволить, то закричала бы громко, во весь голос, как только может кричать. Но нельзя. Ее сочтут сумасшедшей. К тому же пока еще ничего не произошло. Просто Джон поехал на встречу с матерью своего убитого на войне товарища…
Меряя шагами комнату, Анна успокаивала свое волнение, но уже знала, что эта встреча и есть тот спусковой крючок, который выпустит на свет все воспоминания Джона, все страхи и кошмары, причинявшие ему невыносимую душевную боль. И если они смогут с этим справиться, то очень не скоро.
Джона не было двое суток. Анна не знала, как ей быть. Она чувствовала себя еще более беспомощной, чем в Шанхае, где все же были знакомые, был храм, где она могла найти поддержку. А здесь… Здесь нет трамваев, нет рикш, чтобы довезти, куда ей нужно… Она не может вызвать в усадьбу Джона такси, потому что это очень дорого и ей нечем за него заплатить. Да и куда ехать? Где она может его искать?
Мать Джона, не теряя хладнокровия, говорила, что звонила матери Тэдда, Джон был у нее, посидел с ней — вспоминали, говорили… Выпили немного виски, и он уехал… Джон любил Тэдда, они были знакомы с ним с детства. Конечно, он расстроился из-за воспоминаний и, наверное, поехал в ночной клуб, чтобы отвлечься, там выпил и не сел за руль… Такое бывает с молодыми мужчинами… Он спит где-нибудь в городе, в отеле. Проспится и приедет…
Так и было.
Но вернулся Джон уже другим. Не пожелав ничего объяснить, лег спать, а когда проснулся, был зол и раздражителен. И вновь уехал на всю ночь встретиться с другом, которого давно не видел и который будет ждать его в клубе. А Анне ехать с ним незачем, мужские разговоры ей будут скучны…
Очень быстро он стал пить не скрываясь. Мать не давала ему денег. Да и давать просто так взрослым детям деньги в Америке не принято. Только в долг. Не так, как в банке, без процентов, но в долг. Пенсии Джону уже не хватало. Если раньше Анна, садясь со всеми за обеденный стол, испытывала неловкость из-за того, что не имеет своего дохода, но все же знала, что Джон отдает часть денег матери на ведение хозяйства, то теперь, когда он сам просит у матери взаймы, она стала обыкновенной нахлебницей. Как видны валуны на обнажившемся дне во время отлива, так это обстоятельство вскрыло все подводные камни в отношениях между Анной и сестрами.
Сидя со всеми за обеденным столом, Анна уже не могла улыбаться, ела молча и мало, сосредоточенно глядя в тарелку. Все, о чем говорили за столом, ее совершенно не касалось и казалось ей скучным, неинтересным, даже несправедливым. Сестры по-прежнему не замечали ее присутствия, только мать Джона изредка своими вопросами старалась вовлечь ее в общий разговор. После застолья Анна отсиживалась в самом тихом уголке дома, в их с Джоном комнате, ожидая его и надеясь на чудо, но все чаще и чаще ловя себя на мысли уехать, убежать, скрыться… Однако всякий раз, когда она решалась встать и закрыть за собой дверь, он являлся — исхудавший, виноватый. И проснувшись наутро, увидев ее подле себя, говорил одно и то же:
— А-ана-а! Родная! Как же я скучал…
Эти слова не радовали, разрывали сердце. Это были слова прежнего милого Джона, которого она еще могла умолять остановиться, могла рассказать, как она одинока без него, которому еще могла сказать беспомощные, неуклюжие, полные отчаяния слова — остановись! Если любишь меня, остановись…
Теперь она наощупь пробовала слова иные — что они с ним еще не смотрели кино, сидя в машине под звездным небом, не искупались вдвоем в озере, как он обещал… Она не настаивала, только напоминала, стараясь пробиться к его памяти. Он клялся исполнить обещания и никуда без нее не уходить, но уже к вечеру становился раздражителен и агрессивен. Сестры поначалу ссорились с Джоном, не видя от него никакой помощи, затем начали им откровенно тяготиться, смеясь над его пьянством за его спиной. Только Энтони сочувствовал Джону, глядя на него полными сострадания глазами.
Вид Джона заставлял Анну ежиться от жалости к нему. Эта жалость принуждала ее, словно попугая, повторяющего одно и то же, убеждать себя, что именно теперь, как никогда раньше, она ему нужна и должна вытерпеть все, отчетливо понимая, что будущее ее ничуть не похоже на то светлое, беспечальное, на которое надеялась и о котором мечтала. И еще — если что-то и зависит от ее упорства, то немногое.
Утром, еще до завтрака, постучала в комнату свекрови. Чуть поднятые брови на ее всегда бесстрастном лице выдали удивление, с которым она тотчас справилась, поощрительной улыбкой и легким кивком головы пригласив Анну войти.
— Я не хочу и дальше быть вам обузой. С этого дня, с вашего разрешения, я возьму на себя работу по дому и на кухне. Буду варить, убирать, мыть посуду…
Широко раскрытые глаза свекрови лучше всяких слов говорили Анне, что от нее ждали чего угодно, но только не этого. Уже не скрывая удивления, мать Джона встала с кресла, прошлась по комнате, поправив кружевной занавес окна, вплотную подошла к Анне:
— Жалованье? Вам надо жалованье? Вы хотите получать жалованье?
— Да, — без обиняков согласилась та и, выдержав долгую паузу и насмешливый взгляд свекрови, добавила: — Я согласна на любую сумму, которую вы сами мне за это назначите…
— Что ж, — свекровь, явно все для себя решив, усаживалась в кресло, — с сегодняшнего дня приступай…
И, оглядев Анну с нескрываемым интересом, напоследок добавила:
— Ты в самом деле другая…
Это ее замечание ничуть не удивило Анну. Произнесенные вслух слова были лишь подтверждением тому, что она сама видела и чувствовала. Обернулась от двери:
— У вас тоже все другое… Даже могилы.
…Особенно веселились сестры Джона. Порой Анне казалось, что они специально проливают соус на скатерть или небрежно смахивают на пол недоеденные куски. Она видела, что приготовленные ею блюда им пришлись по вкусу, особенно мясо, которое она научилась готовить специально в южноамериканском стиле с яйцом и картофельным пюре, и котлеты, и курица по-китайски, но не было случая, чтобы ей в этом признались. Их улыбки, насмешливые замечания в ее адрес, сказанные словно и не про нее, но чтобы она услышала, словно капли яда, проникали прямо в кровь. Иногда, поднявшись к себе, Анна понимала, что знобит ее не от холода — жара на улице, а от мелких уколов золовок. Но в то же время она точно знала, что ей нужно и для чего она тратит столько сил.
Джон стал мало появляться в доме. Первый раз увидев, как она накрывала на стол, удивился, но, пробормотав что-то о русских женщинах, тотчас спрятал свое удивление под маской безразличия, даже не поинтересовавшись, почему она этим занята. Так же как выступили на поверхность все подводные камни в отношениях с сестрами Джона, прояснилась еще одна часть печальной жизненной картины — ему стало безразлично все в этом мире.
И она в том числе.
Точку поставил сам Джон. В семье уже понимали, что он не только пьет, но и употребляет наркотики, это было заметно по отсутствующему взгляду его остекленевших глаз, по его избыточной нервозности. Как-то Полли, поссорившись с ним из-за машины, которую Джон ей не разрешил взять, закричала на него, что лучше бы он не вернулся и оставался героем, как Тэдд, чем оказался теперь для всех посмешищем…
Все замерли от этих ее слов, словно рядом, очень близко, в высокое дерево ударила молния, и щепки от него разнесло по сторонам. Но Джон посмотрел на сестру бессмысленным взглядом с идиотской, растянутой до ушей улыбкой и как ни в чем не бывало продолжал сидеть за столом. Анна посмотрела на него, прикусив губу, и заметила, что на его руке нет обручального кольца. Замерла от ужасного предположения — чтобы добыть денег, Джон стал продавать ценности? Но их у него немного. Что будет потом?… Она не могла даже оформить эту ожегшую ее мысль словами — что потом? Что он станет делать потом?
Выносить из дома. Воровать.
Утром у него сильно отекли руки. Джон рассматривал их тщательно, словно решал какую-то трудную задачу, и, увидев, что Анна смотрит на него, позвал ласково, словно прежде:
— А-ана-а! Я помню, как сильно любил тебя…
Он надолго замер, словно примеривался к чему-то непомерно тяжелому, что было внутри его, и это что-то ему диктовало. Тяжко вздохнул, неуверенно ступая, вышел на террасу. Не меняя напряженного выражения лица, уронил тело в кресло и, словно готовясь к чему-то неприятному, постыдному, на что не станет сил поднять глаза, заслонил их ладонью:
— К сожалению, в моей жизни есть такое, чего не могу забыть. Понимаешь, А-ана-а, этот ужас всегда со мной… Опиум мне помогает… Но ты не должна нести мой крест… — он сонно свесил распухшие руки вдоль тела, не предприняв и малейших усилий удобнее их положить. — Ад меня не отпустил… Ты видишь, я не спасусь… Я качусь прямиком в могилу… Теперь я знаю, что я не должен был тебя сюда везти. Здесь тебе плохо.
И словно обозлился на нее за это, взглянул не таясь, с вызовом:
— И мне с тобой тоже плохо. Я еду к женщине, которая такая, как я, — он жестом показал следы от уколов на изгибе руки. — И больше не вернусь… Сюда, к тебе, не вернусь…
И вновь сник, закрыл глаза:
— Я всем принес только горе. В доме никто не смеется, а радость приходит только в тот дом, где смеются. Мой дом превратился для тебя в тюрьму. Прости…
Готовясь подремать в кресле, вытянул ноги, закрыл глаза, напрочь позабыв о стоявшей перед ним жене.
Когда Анна, приготовив обед, поднялась наверх, Джона в кресле уже не было. В середине комнаты стоял распахнутый сундук с ее вещами из Шанхая. В нем она хранила купленное перед отъездом шелковое пальто с вышитыми по нему диковинными птицами с длинными, словно у жар-птицы, хвостами, и халат из яркого синего шелка с легким пояском, который купил ей Джон в лучшем магазине Шанхая как подарок на свадьбу.
Сундук был пуст.
Ее душевная боль доросла до такого предела, за которым не было ничего, кроме отчаяния. Она вышла на террасу и долго смотрела вдаль, туда, где рождался закат и где белая птица кружила в небе ровными кругами.