Остальная часть пути проносится вспышкой. Я делаю всё возможное, чтобы отвечать Мерку так, как это уместно, но он не дурак. Он знает, что я где-то далеко от него, даже когда следую за ним. Но я не могу поделиться с ним. Последствия слишком грандиозны и ужасны, и, возможно, он просто не поверит мне.

Я сама не верю. Я понимаю, что всё ещё пытаюсь придумать жалкие, уклончивые оправдания.

Но сейчас я знаю, почему я такая, и, узрев правду, кто я есть на самом деле, её уже нельзя похоронить в моём сознании.

Я настолько погружена в свои мысли, что не замечаю, как пейзаж становится знакомым, как мы входим в леса, в которых я росла, движемся мимо растений, которые собирала, и пересекаем ручьи, которые посещала тогда, когда лишь моя повседневная жизнь была запутанной, а не весь Анатос и моё наследие в том числе.

То, что наконец возвращает меня к реальности и приземляет в настоящем моменте, когда послеполуденный свет стремится к горизонту — это запах горящего дерева.

Сначала он едва уловим, но постепенно нарастает, пока мой нос не начинает щипать изнутри, и я не чихаю. Сквозь мою безжалостную, подавляющую интроспекцию регистрируется предупреждение, но только когда меня окружает вонь, я осознаю: есть только одна вещь, которая могла бы это вызвать.

Я резко оглядываюсь по сторонам и узнаю наше точное местоположение.

— Будь на чеку, — бормочет Мерк. — Что-то не так…

И в этот момент деревья расступаются, открывая ужас.

Моя деревня сожжена дотла.

Я издаю первобытный крик и подгоняю Лаванте вперед, как будто могу что-то сделать, как будто уже не слишком поздно.

Столбы серого и чёрного дыма поднимаются из защитной стены, словно вся она — дымоход. Мост разрушен, но даже большие доски этого перехода сожжены до угля, и действительно, мертвые, раздувшиеся баласы, сваренные от жары, плавают на зловонной поверхности рва, который сейчас гораздо ниже, чем когда-либо был.

Рагу, приготовленное на нечестивой плите.

Лаванте упирается в мою попытку заставить его перейти мост, и вот я уже слезаю с коня, оставляя его там, не думая о том, убежит ли он или где сейчас Мерк. Я спотыкаюсь по доскам, прыгая с одной надежной части на другую, не отрывая глаз от того, что впереди.

Пепел. Руины. Угли, всё ещё дымящиеся.

Тела.

Когда я врываюсь в саму деревню, мимо двух больших символов «SP», нарисованных кровью по обе стороны арки, я останавливаюсь перед «Перчаткой». Таверна и гостиница — обгоревшая оболочка, но я всё равно вхожу в обугленные останки, мысленно восстанавливая из разрушения то, что когда-то было, накладывая воспоминания о баре и его ворчливом хозяине, о работницах и мистере Льюисе, который заседал за своим столом у двери.

Я даже помню, как он выглядел в тот момент, когда я уходила: стулья перевернуты в ходе моих поисков, мистер Льюис сидел с рюкзаком и коробкой, нетронутое пиво на столе и фонарь перед его вытянутым, пухлым лицом.

Я закрываю рот, чтобы не закричать, чтобы не вдохнуть зловоние, чтобы отрицать всё, по чему я ступаю: кружки и тарелки, столовые приборы и гвозди — всё, что осталось, не считая самых больших опорных балок и сердца лестницы.

Хотя это не имеет смысла, я шагаю вперед, спотыкаясь и падая, пытаясь удержаться на ногах, пока мои ладони не становятся чёрными от пепла, пока я не добираюсь до того места, где был мой маленький дом. Или около того места. Часть второго этажа обрушилась на первый, так что я не могу подойти близко к всё ещё дымящемуся разрушению.

Слёзы текут по моему лицу, ведь теперь я знаю свою связь со всем этим… и не как изгнанный член этой деревни, в которой я выросла.

Мой отец идет за мной. Вот почему демоны рыщут в ночи. Он ищет меня.

Кажется уместным, что эта истина резонирует так сильно, когда я подхожу к лестничному пролету, который обрушился в такой густой клубок, что он не мог полностью сгореть, но огонь определенно успел уничтожить все мои личные вещи. Хотя это уже не имеет значения.

Я должна продолжать идти.

Выхожу обратно на переулок, как один из тех пьяниц, которых больше нет в живых, и направляюсь к дому Мар. Старая обувная мастерская полностью разрушена, и я вспоминаю о тех одеялах, что украла из таверны для неё, о чае, который готовила, чтобы облегчить её страдания, о том, как Мар ненавидела, когда я суетилась вокруг неё, и как я любила каждую минуту, проведённую в её компании.

Когда это произошло? — гадаю я, протягивая руку и чувствуя тепло, всё ещё исходящее от металлической петли.

Прошлой ночью. Это случилось… прошлой ночью.

Продолжая свой путь, я осознаю, что повторяю шаги, которые сделала в тот вечер, когда пытался убежать от кузнеца, в тот вечер, когда появился Мерк, и всё началось…

— Девочки!

Мчусь по переулку и вырываюсь на площадь деревни. Кузня разрушена, ничего не осталось, кроме его горна…

— Его смерть… — шепчу я.

Когда я смотрела кузнецу в глаза и видела его в огне, в муках последних мгновений, я ошибалась. Я видела не несчастный случай в его кузнеце. Я видела… это.

Кузнец сгорел, как и все жители деревни, добрые и злые.

А что насчёт его девочек, думаю я в отчаянии. Есть ли хоть малейший шанс, что старшая из них, которая заботилась о других, смогла их спасти? Когда пришли чистильщики, помогло ли ей то, что она прятала малышей от отца все эти годы?

Я представляю детей, жмущихся в той грязной кухне, в окружении куриных костей.

Я продолжаю идти, хотя на самом деле… зачем? Рынок уничтожен, прилавки, которые занимали торговцы, превратились в пепел, центральная беседка, где мэр делал свои напыщенные объявления, осталась лишь с частичной крышей и обожжёнными ступенями.

Символы «SP» были начертаны на улице, на руинах магазинов, на тех немногих домах, что частично уцелели.

Звук копыт предшествует появлению Мерка на площади деревни, и он выглядит таким мрачным, каким я его никогда не видела. Он уверенно направляется ко мне, ведя обе лошади за собой.

Не раздумывая, я бегу к нему, и мужчина прижимает меня к себе, крепко обнимая.

— Мне жаль, — шепчет он мне в волосы.

Я отстраняюсь.

— Они пришли из Просперитуса. Только у королевского двора достаточно людей, чтобы сотворить… такое.

Вырывшись из его объятий, я начинаю ходить взад-вперед, цепляя взглядом лишь детали, которые не могу вынести: часть сгоревшей руки, пытающейся вырваться из кучи обугленных досок, скелет ребенка в объятиях родителя, чьи-то туфли, отброшенные в сторону, возможно, когда их владельцы пытались убежать от солдат на скакунах и с острыми мечами и факелами за плечами.

— Сначала они убили мужчин, — говорю я хрипло. — А потом перешли к женщинам и детям.

Я закрываю глаза. Затем растираю их. Ничто не помогает избавиться от этих образов в голове.

— А потом они сожгли всё дотла… и оставили символы избавления, начертанные кровью невинных.

В Фулкруме царит великое зло. Но с ним хотя бы можно сражаться открыто.

Пагубное суеверие — это зверь, сотканный из теней и дыма.

— Они могли бы выжить. — Я смотрю на Мерка. — Если бы мы сражались с Тёмным Королем прошлой ночью, они могли бы выжить…

— Соррель…

— …и они могли остаться здесь. Они могли жить своими жизнями с детьми, в своих домах, за стеной…

— Соррель.

То, как он произносит мое имя, доходит до меня, и я поворачиваюсь. Глядя на Мерка, я понимаю, что получаю ещё одно пожизненное воспоминание о человеке: то, как Мерк стоит там, держа поводья лошадей в одной руке, рукоять широкого меча выглядывает у него за плечом, его ботинки стоят твердо, как будто, если бы он был здесь, нападение прошло бы иначе… это то, что я никогда не забуду.

По крайней мере, я больше не беспокоюсь о том, что он покинет меня. Мы в этом вместе.

Что бы это ни было.

Что бы ни произошло.