— Соррель, твое желание обмануть Смерть обернется смертью для тебя самой.

На следующее утро я игнорирую эту высокомерную тираду, деловито загружая маленький очаг свежими дровами. Чайник почти готов, а на дно жестяной кружки я положила последние высушенные листья ансли. Оценивая уменьшающийся запас дубовых поленьев, я понимаю, что мне нужно будет собрать ещё, когда я выйду за пределы стены.

— Ты слышала, что я сказала? — требует бывшая Леди Мархомен из Просперитуса.

— Не увиливай. — Укрытая капюшоном своего плаща, я бросаю на неё сердитый взгляд через плечо. — Ты выпьешь всё, каким бы горьким оно ни было.

— Я выпью немного и буду ворчать на протяжении всего процесса.

На лежанке моя пожилая подруга Мар завернута в не сочетающиеся одеяла, которые я собрала из запасов постоялого двора и тайком принесла в эту заброшенную обувную лавку. Лежа там, такая хрупкая, такая изможденная, она выглядит как новорожденный младенец, неспособный позаботиться о своих самых элементарных потребностях, полагаясь на меня, чтобы я пришла, когда смогу. Каждый раз, когда я появляюсь здесь, я рискую тем, что нас обеих раскроют, но моя подруга — бремя, которое я не могу сбросить. Никто в деревне не позаботится о ней, а моя совесть и так достаточно тяжела.

Мне также нравится её ехидная компания.

— Я не планирую задерживаться на земле Анатоса, — говорит Мар. — Обязательно растягивать мою агонию?

Слова моей подруги пронизывают меня. Она не была моей первой остановкой в этот мрачный и холодный рассвет. Я пошла проверить Элли и не смогла дойти дальше заднего двора за кузницей. Кузнец загружал её тело на повозку, его дочери и племянница стояли в дверях, словно все они желали последовать за ней в могилу.

Предполагая, что он вообще удосужится выкопать ей могилу.

— Ты сегодня молчалива, — замечает Мар.

— Это не так, и ты знаешь, что мой настой только для облегчения боли. — Я снова бросаю на неё взгляд. — Хотя подозреваю, что твои жалобы на вкус дают тебе жизненную цель. Если ты остановишься, то сразу умрешь.

Пренебрежительный жест выдает высокое положение, которое она когда-то занимала, и я представляю себе драгоценные кольца на её пальцах и накрашенные ногти.

— Ты будешь скучать по мне, когда меня не станет.

Наклонившись к потрескивающим языкам пламени, я заматываю руку в длинный рукав своего шерстяного плаща и всё равно ощущаю тепло, когда снимаю закипающий чайник с железной подставки. Когда я наливаю воду, высушенные листья водоворотом вьются в жестяной кружке, и я представляю, как её прах развеивается на ветру.

Мне нужно прочистить горло.

— Ты продолжаешь это пить, — повторяю я хрипло. Не в состоянии унять свою боль, я убираю боль Мар, нравится ей это или же нет.

А ей не нравится.

Пока отвар настаивается, я бросаю взгляд на убогий интерьер. Моя единственная подруга живет в том, что когда-то было обувной мастерской, пока сапожник не переехал ближе к деревенской площади. Полки, которые когда-то хранили запасы мастера, теперь представляют собой рёбра конструкции, обрамляющие все стены. Тут и там оставленная обувь, покрытая пылью, тонкие слои которой смягчают контуры башмаков так же, как сваленные одеяла, которыми я накрываю Мар, скрывают её усталое тело.

— Так, что ты там подслушала в этом твоем захудалом заведении? — спрашивает подруга.

— «Перчатка» не моя. — Я помешиваю настойку погнутой ложкой. — И новостей нет.

— Ты лжешь, девочка. Были ещё зарезанные коровы?

Сдерживая проклятие, я качаю головой и удивляюсь, зачем вообще что-то ей сказала. С другой стороны, страх подобен воде. Он найдет щель, чтобы проявиться.

Мар фыркает.

— Звучит как «да».

— Я молчала…

— Значит, нападение ещё одного демона.

Моргая, на изнанке век я вижу мистера Кэвениша, стоящего в дверях таверны, с окровавленными кишками в одной руке и похоронным коровьим колоколом в другой.

— Мы не знаем, что это…

— Что ещё одновременно столь жесткое и умное может обитать в лесу? Или ты думаешь, что лесные волки достаточно умны, чтобы пользоваться компасом? Какое направление они выбрали на этот раз?

Я представляю Мар при дворе Просперитуса, одетую в шелка и окруженную слугами, и размышляю о жизнях, где отсутствие воспоминаний — это дар. Её разум сохранял остроту, так что она всё ещё помнила своё падение с высоты, как слабую дрожащую ладонь поймали и предложили ей приют скромный даже по меркам её садовников.

Тем не менее, Мар никогда не жаловалась. Она не говорила о том, что произошло. Возможно, именно так она справляется.

Когда треск пламени между нами становится громче, я лгу:

— Мы в безопасности здесь, за стенами деревни.

— А ты приносишь мне дрова для моего очага и своё мерзкое зелье, собирая материалы за пределами обрушающихся камней. — Тихим тоном она добавляет: — Я о тебе беспокоюсь.

— Я — последний человек, о ком тебе стоит волноваться.

Сейчас, когда листья осели на жестяное дно, я оборачиваю кружку в ткань и подаю настой. Когда я протягиваю чашку, Мар берет её своими костлявыми руками, хоть и качает головой.

— Расскажи мне новости, тогда я выпью. В противном случае оно остынет.

Я встречаю её сердитый взгляд, осторожно избегая смотреть ей напрямую в глаза.

— Только ты, Мар, можешь шантажировать своим благополучием.

— Сработало?

Я сижу у подножия лежанки. Хотя Мар не может видеть моего лица, я склоняю голову, чтобы скрыть румянец.

— Вчера вечером в таверну пришел мужчина.

Я мгновенно жалею о своём признании. Именно так я подставилась с демонами, мёртвыми коровами и сторонами света на компасе. Но, с другой стороны, мне больше не с кем поговорить.

— В этом логове порока много мужчин, — сухо замечает она.

— Время пить. Или это все новости, которыми я готова поделиться.

Мар ворчит, но всё же делает глоток из чашки.

— Какая дрянь. Ты не повар. А сейчас — расскажи мне об этом мужчине.

Детали о наёмнике проникают в мой разум: его чёрные волосы, военное облачение и мускулистое тело ослепляют меня, даже несмотря на то что мои глаза остаются открытыми.

— После его появления это была самая тихая ночь, которую когда-либо знали стены таверны мистера Льюиса.

Мар фыркает.

— Единственный способ найти подобие тишины в этой пивной ловушке — с головой завернуться в одеяло.

— Ты никогда не была там.

— С улицы слышно. — Когда я киваю в сторону чашки, Мар качает головой. — Ты не сказала мне ничего нового. У нас уговор. Что с этим мужчиной?

Выдыхая, я осторожно подбираю слова.

— Он был одет для боя… на нём было достаточно оружия, но я не заметила никаких знаков отличия. Ты знаешь о каком-нибудь тайном отряде Короля? Может, о солдатах, которые защищают Его из теней?

Почему-то мне хочется, чтобы этот незнакомец оказался благородным человеком. Или хотя бы не преступником.

— Как ты поняла, что он из Просперитуса? — спрашивает она.

— Я… не знаю. Просто предположила.

Я мало что знаю о других трёх Королевствах Анатоса, только обрывки сплетен, которые я слышала и которые не вызывают у меня желания посетить их: опасные места с опасными людьми. Почему демоны не выбирают более подходящих жертв, чем мы?

Но с другой стороны, если Фулкрум терпит крах, возможно, все они и есть жертвы.

Мар делает глоток по своей воле, и, когда она морщится, кажется, будто она из привычки поднесла тёплую кружку к губам и ожидала чай.

— Каждый солдат королевского двора обязан носить королевский герб, — говорит Мар решительно. — Таково правило, независимо от того, на службе ты или нет. Так что, либо твой человек из другого двора с отличными устоями, либо…

— Либо что? — Я качаю головой. — И он не мой.

— Либо он наёмник. В таком случае ему было бы разумнее покинуть даже это жалкое поселение на краю Просперитуса. Нашему Королю не по нраву грязные дела наёмников. Его повесят, если поймают.

— Прежде я не видела здесь ни королевской стражи, ни его представителей.

— Насколько тебе известно.

Хотя я старательно избегаю взгляда подруги, её губы сжимаются в тонкую решительную линию, и мне становится любопытно, сколько всего она не рассказала о своём прошлом.

— Но ты видела? — подталкиваю я. — Мар, ты видела…

— Хватит о вооруженных мужчинах. Что насчет демонов? — Она смотрит на меня острым взглядом. — И не пытайся оградить меня от информации, девочка. Я имею право знать всё, что знаешь ты.

Вспоминая свой бег сквозь темноту и холодный дождь, я вновь ощущаю тот сигнал тревоги, что дрожью пронзил моё тело.

— Скажи мне, — приказывает Мар с мрачным выражением лица.

— Я боюсь, что что-то проникло в деревню прошлой ночью. Я шла сюда и почувствовала… что-то за спиной. — И раз я не собираюсь упоминать кузнеца, я добавляю: — Вот почему я не пришла. Мне пришлось развернуться.

— Демоны. — Она показывает лунный серп над грудью, указательный палец и большой образуют ребристую букву «С» над сердцем. — Они среди нас, это точно.

— Но на пути сюда не было ничего необычного. Никто не пострадал, никакого шума. Возможно, это просто игра моего разума.

— Не стоит приходить ночью. — устало выдыхает Мар. — Я уже говорила тебе об этом.

— Мне нужно работать на кухне, в течение дня я готовлю хлеб и сыры…

— А если тебя убьет демон, пока ты пытаешься помочь умирающей старухе… это лучше, чем слегка опоздать на смену, за которую тебе не платят?

— Мистер Льюис предоставляет мне кров и пищу…

— Которые ты отрабатываешь до изнеможения. С этого момента ты будешь приходить только днём…

— Мар. Лучше, чтобы меня не видели поблизости. Ты это знаешь. В глазах мэра нет разницы между магией и лекарственными травами.

— Он — аспинхол. — Я охаю от ругательства, а Мар улыбается, наслаждаясь своей дерзостью. — К тому же деревенские жители не позволят преследовать тебя, учитывая, сколько детей ты спасла.

— Они презирают меня.

— Нет, они боятся тебя. — Мар взмахивает рукой в своем стиле. — И им плевать на меня. То, что происходит здесь, никому не интересно.

— Мне не плевать. — Я стучу ногтем по жестяной кружке. Тынь. Тынь. Тынь. — Пей ещё.

Мар морщится, и, впервые без возражений делает то, что ей сказали. И под треск огня я возвращаюсь к моменту, когда была одна с тем наёмником в неосвещённой комнате. Он был так невозмутим перед тенями, которые поглотили слабого человека. Он также думал, что я как Саллае Мэй — что меня можно купить на короткое время. Для его удовольствия.

Моё лицо горит, но не от стыда. Мне интересно, что было бы, если бы я взяла его медяк и сделала то, что он приказал мне… и не могу поверить, куда ведёт меня мой разум. Я должна быть осторожна с ним, и я осторожна. Но есть что-то ещё.

Переведя взгляд на очаг, я смотрю в пламя, наблюдая за колебаниями света, за тем, как языки тепла переплетаются и изгибаются друг к другу…

Внезапно вернувшись в реальность, я смотрю на свою старую добрую подругу. Она откинулась назад на подушки, пустая кружка висит у неё в руке, а внимание, кажется, сосредоточено на чем-то вдалеке между нами.

— Мар? — Я забираю кружку и стучу по её плечу. — Мар. Посмотри на меня. Мар.

Как только я начинаю беспокоиться, что превысила дозу, она поворачивает голову в мою сторону, как будто возвращается из какого-то далекого места в своем сознании.

— Я хочу, чтобы ты сделала для меня кое-что, Соррель.

Хотя я стараюсь не прикасаться к людям, я беру её ладонь в свою.

— Конечно. Всё, что угодно.

Когда она снова замолкает, я начинаю возиться с одеялами свободной рукой, как будто это может оживить её…

— Ступай к тем полкам. — Её скрюченный палец указывает через узкую комнату, жесткий, как сучок на ветке. — Третья сверху.

Её голос звучит не повелительно, как бывает, когда она приказывает мне. Я не уверена, какой именно тон она использует.

Я ставлю кружку и подхожу к указанному месту.

— Мар?

— Панель, она шатается. Нажми на стыке с молдингом.

Я нахожу трещину, и под давлением дерево уступает, открывая тёмную щель. Я оглядываюсь через плечо и жду указаний.

— Продолжай, — говорит она тихо. — Достань это.

— «Это» это что?

— Твоё будущее.

Запустив руку в отверстие, я думаю о крысах, ищущих укрытие от холода и сырости в протекающих стенах лавки. Но вместо маленьких бешеных зубов я чувствую что-то похожее на бархат. Я пытаюсь вытащить предмет, поражаясь, насколько это тяжело…

Красный бархатный мешочек завязан сверху золотой лентой, которая ловит блики пламени.

— Что это? — повторяю я.

— Открой.

Неуклюжими руками я выполняю указание…

Королевские монеты высыпаются мне на ладонь и падают на пол, приземляясь сверкающим звенящим хором у моих ног.

— Мар… — выдыхаю я.

Моя пожилая подруга садится так, как не могла сделать этого целый месяц.

— Когда меня изгнали, я утащила их в подоле своего платья. Поскольку я всё ещё была законной женой дворянина, меня не обыскивали.

Переворачивая монету в ладони, я замираю от восхищения.

— Я никогда не видела золотой монеты.

Как же они прекрасны. Каждая королевская днака украшена гордым профилем бородатого короля с одной стороны и свирепой головой грилона с другой, и о, как ощущается их тяжесть. Они полны ценности.

— Я хочу, чтобы ты забрала всё и ушла сегодня.

Когда её повелительное распоряжение доходит до меня, я резко оборачиваюсь.

— Что? Я никуда не собираюсь…

— Мы не в безопасности здесь. Если ты что-то почувствовала прошлой ночью…

— Это был только мой страх.

— Я в это не верю. — Мар снова опускается с тихим стоном. — Моё время подходит к концу, и я понимаю, что единственное, о чём я думаю — это ты…

Я хочу прервать её, но Мар заставляет меня замолчать, вскинув руку.

— Меня лишили детей, когда изгнали из двора, никто из них не потрудился найти меня или предложить милостыню на моё содержание. Следовательно, ты — моя единственная дочь, и ты заслуживаешь всё, что у меня есть.

Я сдерживаю слёзы, ведь никто никогда не признавал меня.

Мар как будто чувствует мои чувства и говорит мягче:

— Когда я мирно помру в этой постели — и мы договорились, что ты не будешь вмешиваться — больше не останется уз, связывающих тебя с этой деревней. Ты должна уйти, и уйти сейчас, чтобы я не провела свои последние дни в тревоге.

Я аккуратно складываю то, что осталось у меня в руке, в бархатный мешочек. Затем я присаживаюсь и подбираю остальные монеты одну за другой. Я осматриваю все, переворачивая, хотя они абсолютно одинаковы: Грилон и Король. Грилон и Король. Грилон и…

Нет, одна из них отличается. На ней изображён молодой король, а с обратной стороны — корона. Без сомнения, это старая монета, когда король Рем только взошёл на престол.

— Соррель.

— Ты не можешь называть меня дочерью и ожидать, что я тебя покину.

Кроме того, рожающие женщины, такие как Элли, нуждаются во мне. И дети. Но я не произношу это вслух, хотя Мар знает, чем я занимаюсь.

А ещё я трусиха. Хотя у меня бывают всплески силы, они скоротечны, потому что это не моя истинная натура. Даже с золотом я была бы бесполезной там, во вне, парализованная тревогой и потерянная перед большими опасностями Анатоса.

Я не выживу за стенами этой деревни.

Мар снова поднимает свой искривлённый палец и указывает на меня.

— В жизни каждого приходит время, когда нужно выбирать себя, а не других. Ты должна сделать это сейчас. Речь идет о выживании. Возьми монеты, купи себе лошадь у мистера Браунли и уезжай.

— Если я расплачусь такой монетой? — Я поднимаю последнюю золотую днаку. — В этой деревне или где-то ещё? Меня примут за воровку. Только члены двора могут ими расплачиваться… и вообще, я никуда не уеду…

— Ты должна. — Голос Мар становится тише, хотя мы наедине. — И кто-то с твоими способностями едва ли беззащитен.

— Я не знаю, о чём ты…

— Соррель.

Моё имя произносят с такой настойчивостью, что я едва не смотрю Мар в глаза. И в тишине, наполняющей пространство между нами, я чувствую подавляющий страх, который гремит в моём сердце.

— Я не смогу… выжить там одна, — протестую я. — Я недостаточно сильна.

— Так найди кого-то, кто сможет тебя защитить. — Мар кивает на монеты. — И они помогут тебе — золото можно переплавить. Его ценность не в образе короля, а в самом металле.

— Но что насчёт тебя? Кто принесёт тебе еду и воду…

— Мой сон в эти дни такой глубокий, что я с трудом возвращаюсь в сознание, у меня нет ни жажды, ни голода. Скоро я уплыву за горизонт и обрету вечный покой с моим отцом, который любил меня, и с моей матерью, для которой я была драгоценностью. Я пресытилась Анатосом и готова к этому. Моя единственная забота… это ты.

Я прячу последнюю монету обратно в мешочек, и, когда приятный перезвон затихает под красным бархатом, я представляю наёмника в таверне, рукоять его широкого меча, вырастающего над тяжёлым плечом.

— Здесь всё течёт. — Я указываю взглядом на лужу в углу у заколоченного окна. — Следует использовать часть монет, чтобы перевезти тебя в лучшие условия.

— Нет. Ты возьмёшь все и обеспечишь своё будущее тем, что у меня осталось в этом материальном мире.

Я кладу небольшое состояние обратно в укромное местечко и закрываю пространство доской.

— Я вернусь с едой и лекарствами к ночи…

— Соррель, я никогда не просила у тебя ничего, даже когда всё это началось между нами.

Я возвращаюсь к тому моменту, когда впервые увидела Мар на рыночной площади месяц назад. Она пыталась удержать буханку хлеба и горсть ягод, хромая в своих лохмотьях. Несмотря на полдень, я вмешалась и помогла ей, удивившись, что она живёт в доме, который все мы считали пустующей лавкой. С тех пор я возвращалась снова и снова.

— Ты важнее этой деревни, — говорит Мар серьёзно. — Важно сберечь то, что ты можешь сделать…

— Я ничего не делаю.

Не в силах оставаться на месте, я занимаюсь бесполезными делами, разворачивая и складывая одеяла на лежанке, переставляя жалкую стопку дров возле очага.

— Подойди ко мне, дитя.

Моё тело откликается на зов Мар раньше, чем разум успевает решить, хочу ли я подойти к ней: и вот я уже сижу рядом.

— Ты так и не покажешь мне своего лица? — Когда я не делаю попытки снять капюшон, она вздыхает. — Мне всё равно, если ты изуродована.

Мар берёт меня за руку. Её рука так отличается от моей, обнажённая до самых основ, кости и связки резко выступают под тонкой кожей, усыпанной возрастной пигментацией. В своем молчании она умоляет громче, чем если бы говорила, но есть множество причин, по которым я не могу сделать то, что она хочет, то, что она приказывает.

Главная причина — я чувствую, что если возьму монеты, то ускорю её смерть.

А я не знаю, что буду делать в этой деревне, в этом мире, без моего единственного верного друга.