— Отнеси это ему. Давай, вперед.

Бармен нетерпеливо толкает в мою сторону жестяную тарелку. На ней лежит кусок хлеба, кусок сыра и жареная индейка. Вся еда холодная, приготовленная накануне поваром и мной. Я удивлена, что бармен не отнёс всё сам. Он не желает иметь дело с топливом, но мистер Льюис не хочет, чтобы я подходила к еде или напиткам из-за оспы. Я занимаюсь исключительно пустыми тарелками.

Смотрю на наёмника и тоже не хочу к нему приближаться. Он завладел всей таверной, как свирепая зимняя буря, понизив температуру и заставив всех присутствующих съежиться. Заведение опустело, большая часть пьяниц, спотыкаясь, покинули его, ведомые инстинктом самосохранения, а женщин спровадил наверх мистер Льюис.

К их большому разочарованию.

Наш работодатель уселся за соседним столом с двумя пастухами и фермером, прислушиваясь к моему с барменом разговору. Между тем его подозрительный взгляд остаётся прикованным к наёмнику. Когда он нетерпеливо кивает в сторону мужчины и затем сердито смотрит на меня, я понимаю, что у меня нет выбора. Хотя у меня никогда его по-настоящему не было.

— Да, сэр.

Я вытираю руки о плащ. Они дрожат, когда я беру тарелку, а без того тихие голоса становятся ещё тише, когда я начинаю путь через столы. Безусловно, мужчины хотят увидеть, что в итоге сожрут: меня или еду.

Наёмник допил свою порцию эля. Кружка стоит у него под локтем, пустая. Когда я подхожу ближе, я чувствую его взгляд на себе и становлюсь медовухой — чем-то, что он поглощает. Я держу глаза на его руках, замечая зажившие царапины и мозоли. У него отсутствуют первые фаланги обоих мизинцев, и я гадаю, как он их потерял. Представляю, что его взяли в плен, и кто-то с лезвием угрожал ему.

Если именно так нанесли эти увечья, я также предполагаю, что тот, кто это сделал, не выжил, чтобы поделиться своей историей.

— Спасибо. — Его голос удивительно мягок, и я уловила акцент. — Я голоден.

Вернувшись к реальности, я осознаю, что просто стою перед наёмником, и ставлю наконец тарелку на стол. Когда он не двигается, мне приходится наклониться и подтолкнуть блюдо к мужчине. Вблизи, его торс оказывается массивным под кожей и сталью боевого снаряжения, а руки выглядят толстыми, как стволы деревьев.

Он из Просперитуса? Сомневаюсь. Судя по слухам, Король Рем Справедливый строго контролирует своих поданных, наёмникам не разрешается входить на его территорию и нарушать установленный порядок.

Ну, почти на всю территорию. Нарушение границ здесь, в нашей деревне, просто не будет иметь значения для короля.

Я прочищаю горло.

— Не хотите ли ещё эля…

— Да, хочу.

Мужчина протягивает мне кружку вместо того, чтобы позволить мне самой её взять. Я стараюсь не касаться мужских рук, когда беру тяжесть, но в последний момент он сдвигает указательный палец. Прикосновение к моему большому пальцу — это шок, искры пролетают между нашей плотью.

— Не меняй мою кружку, — говорит он тихо. — Если ты не против.

В трансе я отворачиваюсь и чувствую его взгляд на себе, пока возвращаюсь к бару. Когда я ставлю кружку перед барменом, тот отшатывается, как от проказы, и я понимаю, о чём он думает. Я уже стала жертвой болезни, и ему не хочется касаться того, что принадлежит мне, если оно не было предварительно тщательно вымыто.

— Он хочет оставить за собой эту, — объясняю я.

— Тогда наполни сама.

Я захожу за бар, беру тряпку и накрываю руку, чтобы меня не обвинили в загрязнении напитка. Затем я наливаю пиво из бочки и вскоре оказываюсь снова возле стола. Наёмник кивает, когда я ставлю пиво рядом с тарелкой, и когда он смещается в бок, я инстинктивно отпрыгиваю в сторону.

Хотя, с учётом размаха его плеч, для него нет недосягаемого расстояния.

Мужчина замирает в полуповороте.

— Тебе не стоит меня бояться.

Медная монета, которую он достаёт и двигает вперёд, скрипит по грубой деревянной поверхности стола. Всё в мужчине кажется очень громким. Хотя, с другой стороны, он высосал все звуки с нашего континента.

— Для тебя, — говорит он мне.

Я качаю головой и отступаю назад, как раз в тот момент, когда дверь таверны открывается. Все, кроме наёмника, поворачиваются. Что ещё может прийти…

Кузнец входит и без труда находит меня среди рассеянных посетителей, его большой живот поворачивается ко мне, словно ведомый компасом. Я бросаю взгляд на изогнутые часы над баром. По крайней мере, он пришёл вовремя.

— Твой друг? — спрашивает меня наёмник.

— Приятного аппетита.

Я опускаю голову, хотя она и скрыта под капюшоном, и спешу к задней части заведения. Никто не останавливает меня, даже мистер Льюис.

На лестничной площадке я наклоняюсь и открываю задвижку на двери своего укрытия. Протискиваясь внутрь, я ориентируюсь благодаря свету, который проникает сквозь щели в ступенях сверху. У меня есть лежанка, которую я тщательно поддерживаю в чистоте, и ряд плащей, висящих на крючках, которые я прибила к изнанке лестницы. Здесь также есть мой рабочий стол — не более чем выброшенная доска, установленная на две стопки кирпичей.

Собрание маленьких глиняных горшочков содержит различные мази, а моя ступка наполнена высушенными листьями, с которыми я не закончила работу. Собранные кулёчки, которые я успела подготовить для Элли, упакованы в один из моих мешочков, и я хватаю лекарство.

На выходе я сталкиваюсь с кузнецом и вкладываю мешочек в его мясистую лапу.

— Каждые четыре-пять часов ей нужно класть свежую порцию в рот. Поручи своей племяннице. Завтра я принесу больше.

Кузнец смотрит на маленький мешочек, как будто не видел ничего подобного прежде.

— И я похороню своего сына на Месте Упокоения…

— Я забочусь только о вашей жене, которая всё ещё жива. Травы повлияют на её зрачки, я узнаю, давали ли ей…

У нас появляются зрители. В дверном проёме стоят Мистер Льюис и наёмник со шрамом, который принёс с собой бурю. Тарелка, которую я принесла, находится в левой руке воина, и он держит тяжёлый оловянный груз с едой так, будто это всего лишь травинка.

— Отведи его в восьмой номер, — приказывает мне мистер Льюис.

Кузнец опускает голову и уходит, как нечто, чему самое место в лесу, а не в таверне или гостинице. Мистер Льюис уступает ему дорогу. Наёмник — нет. Кузнец прижимается к грязной стене, чтобы пройти мимо.

— Да, сэр, — отвечаю я.

Сгребая свой плащ, я поднимаюсь по лестнице, и, когда воин следует за мной, я думаю о том, что он редко бывает ведомым. Мой наниматель остаётся внизу, наблюдая за нами, но не потому, что он защищает меня. Ему — как и всем остальным — любопытно узнать, как этот убийца, шагающий по моему следу, отреагирует на меня, чтобы понимать, что может прилететь уже в их сторону.

Второй этаж «Перчатки» представляет собой пещероподобный коридор с закрытыми дверьми, освещённый масляными лампами, которые оставили на потолке и стенах следы копоти. Я шагаю прямо, и судя по стонам и скрипу кроватей, работа буквально кипит, несмотря на нашего нового постояльца. Я отчаянно краснею, когда веду его в последнюю комнату слева, и чувствую присутствие мужчины позади себя, половицы протестуют под его весом, мягкое звяканье его оружия и кольчужной брони звучит как шипение свернувшейся гадюки.

Хотя он принёс с собой холод, наёмник заставляет меня думать об огне: в данный момент он притушенный и сдержанный, но потенциал разрушения никуда не делся, и я говорю себе, что именно из-за этой скрытой угрозы моё тело ощущает каждое его движение.

Но по какой-то причине мне не страшно. Я чувствую себя… живой.

Когда мы подходим к двери, я собираюсь открыть её для наёмника, но длинная рука поверх моего плеча сама толкает панель. Рука пахнет кожей, металлом и кедровым мылом, и я делаю глубокий вдох, смотря в темноту комнаты, которая ему отведена. Только полоска беспокойного золотистого света проникает внутрь, и, несмотря на это, мужчина просто заходит. Он не знает, что его ждёт внутри, но похоже, его это совсем не беспокоит. В конце концов, всё, что обладает хоть каплей инстинкта самосохранения, будет убегать с его пути.

Когда наёмник поворачивается, свет из коридора освещает только его фигуру. Он не просто часть теней — он укротил их.

— Ты не войдешь? — спрашивает он, ставя свою тарелку и кружку так, чтобы они не были видны.

— С какой ста… — Я прочищаю горло. — Что, простите?

— Или этот деревенский парень уже уплатил за твои услуги? — Я чувствую, как его взгляд скользит по моему плащу. — Не важно, я могу подождать, пока буду есть.

С хмурым лицом я пытаюсь понять.

— Кузнец? У меня с ним нет дел…

— Не похоже на то. — Мужчина пожимает плечами. — Не зачем стыдиться наших профессий, верно? Я делаю то, что умею лучше всего за плату, так что не осуждаю других за то же самое.

Кто-то кричит от удовольствия в другой части коридора, словно подтверждая слова наёмника, и я могу лишь недоуменно уставиться на сетку, покрывающую его грудь. Оставляю недоумение в стороне, когда вспоминаю все незаконные вещи, которые я делала, и думаю, что быть принятой за проститутку гораздо лучше, чем рисковать чем-то близким к моей правде.

— Я рада, что ты понимаешь, — бормочу я.

— Так, ты вернёшься? Когда закончишь с ним.

Поднимая полы плаща, я подаюсь ближе.

— Ты не знаешь, что это?

— Конечно, знаю. Это оспенный плащ.

Оценивая мощь его тела и длинные струящиеся волосы, я качаю головой и вспоминаю, как Саллае Мэй и другие женщины смотрели на мужчину с жадностью, которая не была притворной.

— Зачем кому-то вроде тебя платить за такую… как я?

Его ноздри раздуваются, когда мужчина делает глубокий вдох, и, закрыв глаза, наёмник немного откидывает голову назад, словно наслаждаясь чем-то.

— Луговые цветы. Солнечный свет. И… свежий минеральный источник в чаше из кристаллов. — Наёмник выпрямляется, и его голос становится совершенно другим, он нежно касается меня: — Ты пахнешь свободой, которую я имел когда-то давным-давно. Как ты можешь не быть прекрасной?

Прежде чем я успеваю ответить, мужчина протягивает руку. В центре лежит медная монета, которую он положил на стол внизу.

— Возьми это. И вернись.

В последующей паузе одиночество, которое всегда определяло меня, смешивается с потребностью, которую я никогда не испытывала прежде. Я — дева, совершенно нетронутая, и до сих пор моя одинокая жизнь была наименьшей из моих забот. Стоя рядом с этим незнакомцем? Внезапно я задумываюсь, каким же на самом деле является половой акт.

И я решаю, что в кои-то веки мне может захотеться поделиться своим телом, особенно с ним…

— Нет, — резко говорю я. — Я не вернусь сюда.

— Почему?

Я выпаливаю:

— Я не знаю тебя.

— Ты можешь звать меня Мерком. — Он кланяется. — А ты…?

— От слова «наёмник»[1]? — И нет, мне не хочется знать, как его зовут. Он уже слишком близко, несмотря на расстояние между нашими телами. — Твоё имя — твоя работа?

— Точно. А как же зовут тебя?

— Я — Соррель[2]. — Я поднимаю подбородок, хотя моё лицо скрыто под капюшоном. — Это моё имя.

Его голос снова смягчается, и я ощущаю, как произносимые им слова стекают по моей коже.

— Как дикие лошади, которые носятся на берегу океана.

Мои глаза широко распахиваются.

— Что…?

— Я побывал во всех уголках Анатоса. И в местах, где никому не следует появляться. Самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел — береговая линия, где дикие лошади бьют копытами по прибою, а морская пена становится их гривой и хвостом.

Мой сон. О котором я никому не рассказывала.

Внезапно в висках стучит головная боль, и по причинам, которые я позже буду пытаться понять, я заикаюсь:

— Иногда ночью мне снятся лошади, которые бегут по пляжу… их копыта гремят по прибою, а их гривы щекочут мне лицо, пока мы мчимся вдоль берега океана…

Наёмник держит старую монету между большим и указательным пальцами, кончик мизинца приподнят.

— В их шерсти нет ни чёрного, ни белого. Они — чистая медь, и когда солнце льётся сверху, они сверкают, как только что отчеканенная монета. — И затем он произносит моё имя: — Соррель.

Когда я снова фокусируюсь, мужчина оказывается прямо передо мной, переместившись без звука. Я так сильно хочу встретиться с его взглядом, что дрожу, но удерживаю свой взгляд на его горле.

— Возьми. — Он вдавливает медь мне в ладонь и сжимает мои пальцы в кулак. — За твои услуги внизу. Мы посмотрим, что будет дальше.

Я раскрываю пальцы, которые он крепко сжал вокруг монеты, пребывая в замешательстве. Она была потемневшей, но сейчас металл сверкает, как будто только что отчеканенный… точно так же, как шкуры тех лошадей, которые я вижу в своих снах и пытаюсь вспомнить в часы бодрствования.

— Что это за магия? — шепчу я.

— Никакой магии.

Мои глаза поднимаются к его губам, и всё исчезает. Свет позади меня и темнота вокруг него, «Перчатка» и моя деревня, территория Просперитуса.

Сам Анатос.

— Ты лжёшь. — Мои слова скорее напоминают дыхание. Что удивительно, ведь в моих легких нет воздуха.

— Смотри на меня, — приказывает наёмник. — Ты не можешь по-настоящему увидеть кого-либо, не встретившись с глазами.

Что-то в его тоне выдергивает меня из оцепенения, и я опускаю взгляд на медь. Монета внезапно снова выглядит такой же, как раньше — поверхность грязная и тусклая.

— Никогда, — бормочу я. — Я никогда не посмотрю на тебя.

— Моя рана так ужасна… — Его рука поднимается, как будто он касается своего изуродованного лица. — …что она вызывает у тебя отвращение?

— Нет.

— Теперь ты лжёшь, — протянул мужчина. — Знаешь ли, оба моих глаза работают исправно, несмотря на внешний вид, так что моё уродство мне хорошо знакомо.

— Я под оспенным плащом, — резко отвечаю я. — Твоя внешность и любые её недостатки мне не важны.

— Так посмотри на меня нормально и докажи это.

В ответ я протягиваю ему монету. Он ничего не делает.

— Забери.

— Она твоя.

— Нет, это не так. И я не хочу быть в долгу перед тобой или кем-либо ещё.

— Услуги, которые оправдали её стоимость, уже были оказаны. — Мужчина отводит руку в сторону. — Моя еда и пиво были поданы весьма охотно. И меня провели в эту комнату.

Я роняю монету, которая отскакивает от голых половиц. Она всё ещё звенит, когда я оставляю наёмника одного в темноте.

Но именно я остаюсь одна, убегая от всего, что он хочет, и всего, что я должна отрицать.

Прячься.