Убийство молодой девушки обрушивается на меня серией ударов, и я чувствую, как моя голова и плечи словно впитывают их. Я отступаю назад и закрываю лицо руками, но цепочка событий уже запущена, и я не могу ничего сделать, чтобы остановить это, заблокировать или уклониться. Рухнув на пол, я принимаю ту же позу, что и она, и прижимаюсь к доскам, пытаясь защититься от нападения.

В этот момент на нашу голову срывается железная сковорода.

Я смотрю вверх сквозь переплетение своих предплечий.

Ясно, как будто это происходит сейчас: я вижу мужчину, который стоит над ней, его одутловатое лицо искажено яростью, распухший рот распахнут, когда он кричит на неё, вены на его потной шее вздуваются, когда он начинает движение вниз, которое приведет к её смерти…

— Соррель!

Звук собственного имени вырывает меня из видения, и я чувствую, как руки Мерка опускают мои руки к бокам. Его лицо прямо над моим, и я опускаю глаза и отворачиваюсь, лишь отчасти оставаясь собой, в большей степени я всё еще горничная… и я не могу вынести боль от гибели девушки с милым голосом.

— Посмотри на меня, тебе плохо? — Мерк гладит меня по щеке. — Соррель.

— Может, ей нужно поесть? — горничная неуверенно делает шаг ближе. — Я могу принести ей немного хлеба и воды?

Мерк сует руку в карман и протягивает ей монету.

— Возвращайся быстро.

Она низко кланяется ему.

— Да, сэр.

Горничная не берет монету и спешит прочь, её красная фетровая юбка напоминает колокол. В своём оцепенении я представляю себе крошечные ножки в коричневых кожаных тапочках, быстро скользящие по серым половицам коридора. Были ли туфли коричневыми в моем видении? Я не знаю, почему думаю, что они коричневые…

Мир вращается и колеблется под гремящий гром, здание трясётся. На мгновение я боюсь, что нас поразила та оранжевая молния и крыша обрушивается, но нет. Это Мерк. Он поднял меня с пола в коридоре и несёт в нашу комнату, к кровати. То, как он укладывает меня, словно я что-то хрупкое, вызывает слёзы на глазах.

Особенно потому, что мне кажется, что горничная с прекрасным голосом никогда не видела к себе такой доброты.

Мерк садится рядом со мной на краю кровати, его бедро наклоняет матрас так, что моё тело прижимается к нему. У него на теле столько оружия, но когда этот мужчина смотрит на меня, я чувствую, будто он безоружен.

— Мы сегодня проделали долгий путь, — говорит он. Его мозолистая рука касается моего подбородка, и он отводит мешковину, которую я использовала в качестве маски. — Ты хорошо справилась.

— Особенно с птицей?

Мерк улыбается.

— Особенно с ней.

Когда он освобождает меня от ткани, холодный воздух приятно ощущается на коже.

— Я устала, — говорю я хрипло.

— Я знаю. Ты отдохнёшь здесь. Мы принесём тебе всё, что нужно.

Ты — здесь, думаю я про себя. Вот что мне нужно.

Мерк убирает мои волосы назад, и я закрываю глаза вместо того, чтобы смотреть ему в лицо. Сейчас я больше ничего не могу вынести, особенно когда боли в моём теле сливаются до такой степени, что я не могу отличить свою собственную… от того, что предстоит пережить той молодой девушке: между одним морганием и следующим видение атаки сменяется, и я вижу её, сжимающуюся от страха, её лицо уже в синяках и порезах, а глаза широко раскрыты от ужаса.

— Я не ухожу, — говорит Мерк, вставая с кровати.

Пока не уходишь, я добавляю про себя.

Мужчина подходит к двери и стоит там, заполняя проём своим телом, его широкие плечи и крепкие сапоги надёжней, чем панели и задвижка. Он ждёт еду и питьё и охраняет меня.

Пока он со мной.

Как я смогу справиться без него? Где я буду жить в долгосрочной перспективе и какую жизнь здесь я буду вести?

Я перемещаю руку к бедру и ощущаю мешочек, полный золотых монет Мар. Если бы только я знала, как использовать их безопасно… или здесь не имеет значения, что на них печать Двора? Видит Судьба, мы далеко от Просперитуса…

Молодая девушка возвращается с подносом, и Мерк позволяет ей войти в номер, прежде чем запереть нас троих вместе. Она подходит ко мне и ставит поднос на пол рядом с кроватью. Протягивает мне глиняную чашу.

— Это освежит вас после всех испытаний.

Она звучит мягко, и в слогах я слышу оттенки того певчего голоса. Моё сердце сжимается, когда горничная подносит чашу к моему рту, и я чувствую запах лимона. Когда я колеблюсь, девушка кивает и подносит край к своим губам. Её глоток не маленький и очень заметный, тонкое горло колеблется, когда она проглатывает воду.

— Это безопасно, клянусь.

Но я медлила не по этой причине.

— Спасибо.

Садясь, я протягиваю ладони, и когда она вручает мне напиток, на её запястьях видны синяки, когда рукава поднимаются.

Девушка, должно быть, замечает мой взгляд, устремлённый на пятна, потому что быстро отступает и поправляет на себе одежду.

— Выглядит неплохо, — бормочу я, демонстративно делая глоток.

Вкус лимона наполняет мой рот, и по телу пробегает лёгкое покалывание, когда я опустошаю чашу одним глотком. Подняв голову, я вижу, как девушка меняет чашу на тарелку свежего хлеба, порванного на кусочки, без сомнения, её нежными руками. Я беру только один — лишь потому, что она принесла их мне, но деликатный вкус пробуждает мой аппетит. Голод — действительно лучшая приправа, и, когда я беру ещё один кусочек, и он тает у меня во рту, я решаю, что это, возможно, лучшая еда в моей жизни.

Вдруг порыв ветра трясет ставни, и оранжевая молния озаряет нашу комнату, начиная с того угла, который, как я полагаю, выходит на переулок.

И вот начинается дождь. Звук капель вызывает у меня воспоминания о крысах в туннеле, их лапки бегут быстро и легонько.

Девушка выдыхает с усталостью, которая не имеет ничего общего с недостатком сна, и моргая, на изнанке век я снова вижу её в тот момент смерти — она сжалась в комок, умоляя остановить побои, со сковородкой, занесенной над её головой. У неё синяки на виске, как и вокруг шеи.

Она не старше. А её волосы, подстриженные коротко как у мальчика, больше не…

Снова раздается треск молнии, и горничная почти успевает подавить свой вздох.

— Буря пройдет, — говорю я хрипло, поднося хлеб к губам.

— Не здесь. Здесь они задерживаются на дни. — Она заставляет себя улыбнуться. — Но вам повезло… у вас есть укрытие. И… безопасность.

Её взгляд устремляется в сторону Мерка, и я задаюсь вопросом, осознает ли она, как съеживается всем телом.

— Дни? — спрашиваю я, чтобы удержать её с нами.

Она кивает.

— А потом придет наводнение. Я не знаю, куда вы направляетесь, но путь на юг будет закрыт надолго.

— Почему? — требует Мерк, снова садясь на кровать.

Она почти успевает скрыть дрожь, но реакция слишком быстрая для её самообладания — всплеск страха вырывается из её мышц, хрупкое тело дергается с головы до пят под красной одеждой.

Более мягким тоном Мерк говорит:

— Расскажи мне больше о южном пути? Пожалуйста.

Служанка садится на пол, её юбка собирается в ровные складки, словно веер. Когда она сцепляет пальцы и кладет руки на колени, она напоминает живую куклу, её фарфоровая кожа контрастирует с тёмными волосами, обрамляющими сердцеобразное лицо.

— Есть только один путь через вершины Розар, — отвечает она. — И если бы вы пришли вчера, то успели бы пройти. С этим дождем наводнение заставит вас ждать.

— Горы можно преодолеть, даже в ливень.

Она качает головой.

— Драконы охраняют свои гнезда, поэтому нужно держаться ближе к земле, но наводнение сделает это невозможным, особенно когда Старая Тропа заблокирована.

— Значит, есть два пути, а не один?

— Мне жаль. — Горничная снова качает головой, её руки скручиваются, словно она боится расстроить кого-то из нас. — Я не должна была говорить… то есть, Старой Тропой невозможно пройти, независимо от сезона или погоды.

— Почему?

— Хрустальные Врата никого не пропустят…

Я поднимаю руку, чтобы остановить допрос.

— Спасибо за хлеб и напиток. Мне стало гораздо лучше.

— О, госпожа. Я этому рада. — Служанка поднимается на ноги, её красная юбка равномерно расправляется. — Вы заслуживаете полноценного обеда, который я с удовольствием принесу…

Вдалеке раздается крик, и девушка резко поворачивается к выходу. Как цветок, увядающий под жарким солнцем, она сдувается от страха.

— Если вы позволите мне уйти. — Она кланяется Мерку, затем мне. — Я вернусь с вашим обедом, как только он будет готов.

Она не уходит, а скорее испаряется — живой призрак, преследуемый смертью, о которой я бы поспорила: если бы я спросила девушку, и она была бы честна, она сама прекрасно знает, что её смерть… близка.

— Если бы я мог добраться до того, кто её бьёт, — бурчит Мерк.

Я вновь сосредотачиваюсь на тарелке, на которой всё ещё остались ломти хлеба.

— И что ты сделаешь?

— Убью его.

— Но это будет убийство.

Он коротко и холодно смеётся, оставляя свой смех в качестве ответа.

Вгрызаясь в очередной кусочек, я чувствую, как внутри меня нарастает что-то незнакомое, и пытаюсь отогнать это чувство, потому что эмоция слишком тёмная. Но мне надоела жестокость в этом мире, и иногда, хоть это всего лишь фантазия, приятно представить, как уравниваются весы.

— Я планирую спуститься вниз, изучить обстановку, — говорит Мерк, поднимаясь на ноги. — Если ты уже в порядке.

— Ищешь следующее задание, уже?

В тишине, которая следует за этим, я встречаю его взгляд… намеренно. Я также знаю, что чёрно-белый взгляд будет преследовать меня после нашей разлуки.

Вечно.

— Ты собираешься на юг завтра? — спрашиваю я его.

— Я подожду, пока ты не закроешь задвижку. — Он открывает дверь. — Перед тем как уйти.

На мгновение Мерк оглядывается через плечо. Жёлтый свет от фонаря на столе выхватывает каждую тень на его лице: от нахмуренных бровей до впадин под щеками и линии челюсти. Его черты кажутся гораздо более выразительными, чем когда мы покинули мою деревню — доказательство того, сколько мы прошли и как скудно питались.

Когда Мерк закрывает серые панели, у меня возникает мысль: пока я остаюсь здесь, на этой постели, он останется со мной.

Но затем я заставляю свои ноги ступить на пол. В какой-то момент мне всё равно придётся идти одной.

У двери я беру задвижку и медленно задвигаю её на место. Когда засов щёлкает, я шепчу:

— Прощай.

Это моё путешествие, моя жизнь, в конце концов.

Не наша.