Шансов против меня у противника не было. Ни единого.

А всё потому что:

Курс боевого самбо я проходил? Проходил.

На практике его применял? Применял, и не раз, хотя больше, конечно, стрелял.

Бронегель у меня имеется? Ясное дело, да.

Управлять я им научился? Ну, более-менее.

Так в чём тогда, значит, проблема?

А проблема у нас, получается, в том, что нам с Молли… ну, кроме того, чтобы просто развлечься-отвлечься перед начальным туром данс-фестиваля, весьма интересно, на какие-такие подляны-подставы способны пойти конкуренты и их коварные спонсоры.

Просто сломать меня в схватке выглядит чересчур примитивно и явно. Не для нас, ясен пень, а для нашего внезапного спонсора дона Диего. Уж его-то, блин, провести, что мол, эти двое сами во всём виноваты, мог надеяться только полный дурак. А вот как-нибудь тонко, по типу «случайно всё получилось, никто ни о чём таком и не думал», как это предполагалось проделать с Молли и её лазерганом — вот тут даже дон Диего только руками разочарованно разведёт: «Кысмет! Ничего не попишешь. Судьба…»

Первые двадцать секунд схватки ушли на «прощупывание». Мы ходили по рингу кругами, делая короткие выпады и оценивая реакцию. Ростом я был чуть повыше, руки чуток подлиннее, зато «мордатый» Сигури выглядел малость покрепче и помассивнее. На этом, собственно, и выстраивалась тактика.

Он надеялся навязать «ближний бой», я ставил на пробивающие защиту прямые удары.

Его тактика требовала ускоряться и атаковать. Моя — удерживать соперника на дистанции и ждать, пока он не выдохнется.

Тем не менее, «мордатый» атаковать не спешил. Делал вид, что собирается броситься на меня, но тут же отскакивал, словно был не уверен в успехе. После его обещания перед боем «порвать меня на куски» это казалось странным. Я даже раз-другой специально подставился, чтобы бы он таки подобрался ко мне максимально близко, но «мордатый» опять отскочил. Складывалось ощущение, что ему нужно что-то другое, а вовсе не то, что он сам же и обещал.

«Ему нужен правильный ракурс», — заявил вдруг искин.

«Не понял. В каком смысле ракурс?»

«Ему нужен клинч. Чтобы вы вошли в максимально тесный контакт», — пояснил Гарти.

«Зачем?»

«Не знаю. Но было б неплохо проверить…»

К проверке я приступил практически сразу. Едва представился шанс, атаковал противника сам, тремя ударами в корпус и в голову. И хотя ни один не прошёл… точнее, прошёл, но вскользь, в клинч мы с «мордатым» всё-таки не вошли. В последний момент он снова отпрыгнул. Наверное, «ракурс» опять получился не тот, что нужен. Три раза ха-ха…

А вот Гарти со мною не согласился.

«Попался! — выдал он сходу. — Под бинтами, гадёныш, приборы заныкал».

«Приборы? Какие приборы?» — не понял я мысль

«Что-то вроде дефибрилляторов, — пояснил подселенец. — На пальцах сидят. Сработают, если руками тебя за бока ухватить».

«И что должно получиться? Как они действуют?»

«На человека здорового действуют негативно. Как электроразряд, укол током. Короткий, на миллисекунды. Он внешне почти незаметен».

«А если внутри?»

«Внутри — это резкий удар по нервной системе, блокада проведения импульса от предсердий к желудочкам, внезапные экстрасистолы и, как результат, краткосрочное ухудшение работы сердечной мышцы. Ближайшая перспектива: головокружение, слабость, одышка, обморок, боли в груди, нарушение координации… Сам понимаешь, с таким набором симптомов танцевать не пойдёшь. А если пойдёшь, — усмехнулся искин, — чего-то приличного, будь уверен, не натанцуешь. Единственное спасение — бронегель. Но этот Сигу́ри о твоём бронегеле не знает».

«И это просто прекрасно».

«Я бы даже сказал: обалденно», — решил поэстетствовать Гарти.

«Согласен. Так обалденно, что кому-то сейчас и впрямь поплохеет…»

После наводки искина я переключил своё зрение в «энергорежим» и, действительно, обнаружил на пальцах «мордатого» какие-то зеленоватые пятна. Невооружённым взглядом увидеть их не получалось — они прятались под намотанными на кисти бинтами. Придумка, в принципе, неплохая, если была бы направлена на обычного человека. А так… при известной сноровке, она легко обращалась против придумщика…

Своего шанса «мордатый» таки дождался. С моей помощью, безусловно, а не по личной инициативе.

На третьей минуте схватки я стал, наконец, «уставать». Дважды почти пропустил достаточно осторожные выпады наскакивающего Сигу́ри. Дважды почти оступился, когда финтил и перемещался по рингу. Дважды почти провалился, когда пытался достать своего соперника на пределе дистанции…

Любой бы на это купился, без вариантов.

Купился на это и Бартоломео Сигури. Рассудил, что пора, и рванулся в решающую атаку. Причём, так же, как в предыдущем бою, задумал достать меня боданием в грудь, как будто иные приёмы в его арсенале отсутствовали. Ну, как говорится, флаг ему в руки, барабан на шею, пинка́ под хвост.

Опрокидываться на ковёр, как «мосластый», я конечно не стал, а вместо этого, пользуясь ростом, ухватил придурка за корпус и начал давить его вниз. Зажатый мною, как в клещи, он вполне предсказуемо (для внешнего зрителя) принялся вырываться.

А как это можно сделать, когда на тебя навалились сверху и со спины?

Да чисто по анатомии, рефлекторно. Вздымая вверх руки и пробуя оттолкнуть противника ладонями в грудь. Практически идеальная ситуация, что врубить упрятанные под бинтами «дефибрилляторы».

Ну, вот «мордатый» их и врубил. И жутко, видимо, удивился, когда они не сработали — высоковольтный разряд поглотил бронегель. А через секунду электрический импульс вернулся обратно, через рассчитанные искином точки, воздействие на которые должно было оказаться наиболее эффективным. Удивиться последнему противник уже не успел. Его тело дёрнулось и обмякло. Удерживать его я, понятное дело, не стал. Выпустил из захвата и позволил шлёпнуться наземь. Затем повернулся к судье и, натянув на физиономию изумлённо-испуганное выражение, принялся объяснять ему жестами, что, мол, «я ни при чём, этот чудик сам задвухсотился».

В себя «этот чудик» пришёл через пару минут. Искин не ошибся, на прямое убийство «дефибрилляторы» не рассчитывались. Силы энергоимпульса хватило ровно на то, чтобы попросту вывести клиента из строя на день, на два, на неделю. Срочно вызванный доктор именно это и подтвердил: «Жить будет, но с такой физкультурой надо завязывать. А иначе инфаркт, инсульт, ишемия и прочие радости. Сердечко-то у вашего парня отнюдь не железное. Да-с…»

Обратно в Бельведер-холл мы возвращались на том же ховермобиле в сопровождении всё того же Тука Яко́вы. Помощник распорядителя фестиваля выглядел хмурым и словно бы чем-то расстроенным. О причинах мы его не расспрашивали. Зачем влезать человеку в душу, если не просят? Может, у него в Центре деньги украли? Ребята там ушлые, палец им в рот не клади, а уже деньги тем более… Или, к примеру, кошка любимая окочурилась, а он её даже в последний путь проводить не сумел, работой был занят по самое не балуйся… Ну, или ещё что-нибудь неприятное, неожиданное и совершенно не к месту. Такое, я знаю, случается сплошь и рядом. Суровая правда жизни, ничего не попишешь…

* * *

В гримёрке мы очутились за полтора часа до контрольного срока. За время нашего отсутствия в помещении ничего особо не изменилось. Но это, правда, только на первый взгляд. Более тщательный поиск сразу же показал: про нас не забыли и без внимания не оставили. Убитый искином инфразвуковой излучатель неведомые доброхоты заменили в розетке на новый, а в стоящую в холодильнике бутылку воды кто-то впрыснул слабительное. Доза не слишком большая, но, чтобы доставить выпившему «небольшой дискомфорт», её хватило бы за глаза.

Излучатель мы с Гарти снова сломали. Причём, тем же способом — «случайным скачком напряжения в электросети». От хорошего, как известно, добра не ищут. Бутылку с водой решили пока не трогать. Пусть стоит, как стоит. А выпить можно и тёплую, уже опробованную и неотравленную, которую мы привезли с собой из спортивно-стрелкового центра.

Но всё это были цветочки. Ягодки обнаружились в концертных туфлях Ли́ри Стефа́ни, стоящих на самом виду, перед вешалкой, на которой висели наши сценические костюмы. Мелкая стеклянная пыль, рассыпанная внутри обуви, для владелицы туфель, если бы та их надела, закончилась бы катастрофой. Даже просто ходить в них, не говоря уж о том, чтобы танцевать, стало бы сущим мучением… Ну, если конечно без бронегеля. А вот ежели с ним, то… Нет, проверять свой гель на защиту от стеклопыли моя спутница отказалась.

«Сам проверяй, если хочешь, а мне свои ноги жалко», — пробурчала она, доставая из шкафа другие туфли, новенькие, ещё не надёванные. По уму, их бы стоило сперва разносить, но, как вскорости выяснилось, с помощью бронегеля это делалось буквально за пару минут. Именно столько потребовалось партнёрше, чтобы привыкнуть к обувке и выкинуть эту проблему из головы.

О том, под какую музыку мы будем выступать в этот вечер, нам сообщили за полчаса до выхода на танцпол. Курьер из оргкомитета принёс в гримёрку запечатанный бумажный конверт, получил отметку в планшете, что почта доставлена, и скрылся за дверью.

В конверте мы обнаружили карту памяти.

— Ну, что там? Что там? — нетерпеливо заёрзала Молли, когда я засунул карту в приёмник и начал читать содержимое.

Честно сказать, оно меня удивило. Никогда б не подумал, что эта музыка… да ещё с таким текстом, сегодня будет считаться классикой вальса.

— Сама посмотри. А лучше послушай, — я нажал на воспроизведение и отшагнул в сторону.

Судя по тому, как вытянулось лицо моей спутницы, подобного она тоже не ожидала. Хотя…

— А знаешь, Реш… Пожалуй, это и к лучшему. По крайней мере, не так банально, как думалось, — заявила она, когда запись закончилась. — Надо лишь обыграть это… соответственно…

Следующие полчаса мы лихорадочно соображали-прикидывали, как выстроить правильную композицию под этот мотив и сюжет. А ещё срочно меняли уже подготовленные к выступлению сценические костюмы на что-то «более подходящее»…

Оказалось, такая проблема коснулась не только нас.

Лишь половина пар, выступающих в нашей группе, оделись строго по классике: бальные платья на дамах, фраки на кавалерах. Мы и ещё две пары предпочли более демократичные одеяния: платья свободного кроя, брюки и пиджаки, кантри-куртки и даже шляпы и кепки «а-ля Марлон Брандо». Последнюю, к слову, именно я как раз и надел. Ну, чтобы образу соответствовать.

Молли, согласно задумке, ограничилась яркой чёрно-оранжевой юбкой чуть ниже колен, блузкой из газовой ткани и ожерельем «из крупного жемчуга». Но выглядела при этом даже, наверное, более элегантно, чем те участницы, что нарядились согласно дресс-коду великосветского бала. Причём, не только из-за эффектной внешности настоящей Лири Стефани, которую с блеском отыгрывала, но и из-за умения подать и держать себя так, как умеют лишь истинные аристократки. Натуры, полные внутреннего артистизма, воспитываемые этому с детства, харизматичные и обаятельные, способные быть естественными, но в то же время и собранными, знающие настоящую цену себе и другим…

Как и в случае с группой, выступать нам по жребию выпало в самом конце. Последняя пара последней группы первого дня состязаний. Хорошо это или плохо? Да бог его знает. С одной стороны, в таком ожидании можно просто перегореть. С другой, увидев, как выступают другие, поняв по реакции судей и зрителей, что именно они ждут от танцоров, можно, пусть и немного, но всё же подкорректировать собственное выступление. А там уже как получится. Оступишься или вывезешь. Управишься или дрогнешь…

За выступлениями конкурентов мы наблюдали из специальной ложи участников фестиваля.

Первая пара вальсировала под «Голубой Дунай» Иоганна Штрауса. Неувядаемая вечная классика. Рука девушки на плече у партнёра. Линия локтя строго по горизонту. Голова чуть назад и в сторону. Подбородок вздёрнут, ресницы опущены. И — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Медленно и торжественно… Как и положено. Ведь это не просто музыка. Это — Штраус…

И, что любопытно, я поймал себя вдруг на мысли: «Это даже неплохо, что он достался не нам». Уж слишком сильна здесь ответственность. Слишком отточены должны быть движения, жесты, изгибы спины, рук, шеи, выражения лиц, расстояние между танцорами…

Я так, пожалуй, не смог бы.

Как не смогла это сделать и первая вышедшая на паркет танцевальная пара. Достаточно жидкие аплодисменты заполненного до отказа зала стали тому живым подтверждением.

«Эти из группы не выйдут. Не дотянули», — заявил про них Гарти.

А через десять минут он сказал то же самое по поводу следующей пары участников, из той же когорты «классиков», выступавших под композицию из «Спящей красавицы» Петра Ильича Чайковского. Музыка здесь точно так же, как в первом случае, оказалась гораздо мощнее, чем танец. Нет, танцевали ребята неплохо. Но именно что неплохо, а не потрясающе, как требовалось по «сюжету». И вот на этом вот, собственно, и погорели…

Третья пара, появившаяся на арене, разительно отличалась от двух предыдущих, как по внешнему виду, так и по музыке. «Теннесси вальс» Пи Ви Кинга и Реда Стюарта что-то подобное как раз и предполагал. Эту песню в исполнении Энн Мюррей я, помнится, слышал давным-давно, ещё когда ходил в танцевальный кружок.

Нормальная такая кантри-мелодия, под которую неплохо танцуется «медленный» вальс в стиле «фолк», где на дамах замшевые сапожки, длинные юбки «в пол» и украшенные бахромою рубахи, а у джентльменов обязательно шпоры и непременные ковбойские шляпы. И неспешные… или даже тягучие перетекания квадратов шагов во вращения под рукой и вокруг партнёра. Медленные кружения почти что на месте. Смены темпа и направления. Долгие полупоклоны, схождения и расхождения тех, кто не любит куда-то спешить, и над головой у которых не люстра с сотней свечей, а звёздное небо прерий Среднего Запада.

«Неплохо», — заметил искин, когда их вальс завершился.

Эта пара и вправду выступила хорошо и овации зала сорва́ла вполне заслуженно.

Но эти овации оказались только прелюдией к выступлению следующей пары — четвёртой. Я даже потом уточнил, как их звали. Про всех остальных не интересовался («Какая, фиг разница? Мы тут проездом»), но мимо этих пройти не смог — настолько они были хороши. Лила Джейа́ма и Рао Мэдден. Последние из троицы «классиков», получившие в качестве аккомпанемента «Вальс №2» Шостаковича. Ну, или «Русский вальс», как его называли на Западе.

Удивительно мощная композиция, хотя отдельные критики иногда поговаривали, что, мол, сам Шостакович этот вальс не любил и даже называл его «плагиатом». Своего рода компиляцией из собственных сочинений, разбавленных интонациями из музыки Штрауса и Вальдтойфеля и использующих мотивы таких известных мелодий, как «Амурские волны», «На сопках Манчжурии» и «Волны Дуная». Как по мне, так всё это полная чушь. А критики пусть идут лесом, им там самое место.

И вот эта великая музыка до такой степени гармонично легла на танец Лилы и Рао… ну, или, наоборот, их танец на эту великую музыку, что до самого завершения и того, и другого я просто не мог разобраться, кто за кем следует: мелодия за танцорами или танцоры за ней. Я просто смотрел и слушал, словно заворожённый, а вместе со мной это, кажется, делал весь зрительный зал, включая судей, охрану, организаторов, репортёров… А когда музыка стихла и пара остановилась в центре арены, зал буквально взорвался. Им хлопали, улюлюкали, стучали ногами, вопили «Браво-брависсимо!», свистели, швыряли на сцену цветы и плюшевых мишек, пытались прорваться через ограждение и охранников, чтобы выразить восхищение лично…

Рукоплескания и аплодисменты не утихали четыре с лишним минуты (Гарти считал).

— Нам их не переплюнуть, — прошептала мне на́ ухо Молли.

«А нам и не нужно, — отправил я ей сообщение. — Для полуфинала достаточно стать вторыми».

К нашему счастью… или, скорее, к удаче, пятая пара выступила довольно посредственно. Свой вальс в стиле «фолк» под мелодию «Пиано Мэн» Билли Джоэла они, на мой взгляд, провалили. Хотя, вероятней всего, им просто не повезло. Выйти в танцзону после столь оглушительного успеха Лилы Джейа́ма и Рао Мэддена означало заранее обречь себя на фиаско. Так, собственно, и случилось. Пара выглядела достаточно скованно, зрители оценили её выступление жиденькими хлопками.

Выходить на паркет вслед за ней давало нам шанс. Пусть шаткое, но всё-таки преимущество. Психологическое. Которое теперь требовалось развернуть во что-то более явное, материальное, выливающееся в судейские баллы и гарантирующее нам выход в полуфинал.

Когда я и Молли вышли, наконец, на паркет, трибуны предсказуемо оживились. Во-первых, сказалась утренняя пресс-конференция, где Молли просто блистала. А во-вторых, всех стопудово заинтересовала наша одежда. Особенно моё хулиганское кепи, последнее время весьма популярное среди рядовых «труженников» Синдиката.

Что именно мы собираемся показать и как это связано с вальсом, стало понятно, когда прозвучали первые такты известной ещё с двадцатого века мелодии…

Ночь я провёл возле дома красотки Дилайлы,

Видел две тени, сплетавшихся страстью, в окне.

Кто твой избранник?

Вырвала сердце и разум спалила ты мне…

Да-да, это была та самая «Дилайла» Рида и Мейсона, исполненная Томом Джонсом в далёком 1968-м…

О, мой бог, Дилайла!

Почему, Дилайла?

Видел я: девчонка ты не для меня.

Свободу свою я на рабство с тобой променял…

Наш танец мы с Молли построили на трагическом противостоянии мужчины и женщины. Она — внешне ветреная, но доступная отнюдь не для всех. Он — безнадёжно влюблённый и беспросветно ревнивый. Ну, или, наоборот, без разницы… Кармен и Хосе, Эсмеральда и Клод, Земфира и Алеко, Радда и Лойко, Лариса Огудалова и Юлий Карандышев, Елена и Менелай, Ясон и Медея…

Любовь, страсть, ревность, предательство, гибель…

Известный сюжет, не оставляющий публику равнодушной во все времена и эпохи.

А ещё имя главгероини — Дилайла, переиначенное из Далилы, ветхозаветной филистимлянки, обольстившей и предавшей Самсона…

Ночь догорела, любовник ушёл, я дождался.

Улицу я пересёк, распахнул твою дверь.

В лицо ты смеялась.

Вынул я нож и заставил твой смех умереть…

Положенная на музыку и танец история заставляла нас с Молли выкладываться по полной, максимально вживаться в образы, которые сами же себе и придумали. Да так, что в какой-то момент я почувствовал, что будто и вправду схожу с ума и буквально сгораю от страсти и ненависти, а партнёрша… Сколько же в её жестах, движениях, мимике было ранящей душу надменности и всамделишного безразличия к своему «бывшему», отвергнутому и обманутому…

В лицо ты смеялась.

Вынул я нож и заставил твой смех умереть.

Да, только смерть могла снова соединить этих двух персонажей. Очистить обоих. Его — от мелочной злобы. Её — от циничного равнодушия. Глупо, бессмысленно. Чего никогда уже не исправить…

Бог ты мой, Дилайла!

Почему, Дилайла?

Я и ты навеки вместе теперь.

Прости же, Дилайла. Иначе не мог я, поверь…

Прости же, Дилайла. Иначе не мог я. Поверь…

Не помню, как мы закончили танец. Я этого просто не понял. Лишь ощутил, что музыки больше нет, а мы с Молли стоим, прижавшись друг к другу. Я не видел, не слышал зрителей, не знал, как они реагируют. Понятия не имел, получилось у нас или нет «сорвать банк» и выйти из группы.

Я видел только глаза своей женщины и чувствовал, как дрожит её тело у меня под руками.

Похоже, она была счастлива…