— Шитье или стрижка? — спрашивает меня мама.

Ох, как мне знаком этот ее сухой тон… Но я понятия не имею, что ей ответить…

— Шитье или стрижка? — повторяет она. — Тебе четырнадцать, и если ты не собираешься поступать в колледж, придется идти работать.

Я понимаю, что вовсе не в моих интересах слишком долго увиливать от ответа. Но в глубине души мне, в общем, все равно. Меня устраивают оба варианта. Единственное, что в тот момент имеет значение, — больше не видеть учителя математики, который преуспел в том, чтобы навсегда отвратить меня от школы. Но все же у меня немного щемит сердце из-за учителя английского. Он так старался разубедить меня бросать учебу, уверенный, что у меня достаточно способностей, чтобы поступить в лицей. Напрасно. Школы с меня довольно.

Мне всего четырнадцать, вряд ли я понимаю, до какой степени ответ, который я должна дать матери, определит мою судьбу…

— Итак, шитье или стрижка?

Я просто пожала плечами. В конце концов, пусть будет шитье. Просто потому, что сестра отца, Марта Дюваль, работает в Chanel.

Chanel… Неотделимое от Мадемуазель Шанель… Я знаю, что ее называют Коко, как и меня, — это мое домашнее прозвище с раннего детства. Мне хочется думать, что это знак. Конечно, я слышала это название. Тысячу раз по меньшей мере. Знаю, что оно — шик. Но, кроме этого, не знаю, пожалуй, ничего. Только что моей тете Марте там, кажется, хорошо.

На дворе 1960 год, у меня в кармане школьный аттестат и ноль представлений о том, что уготовила мне жизнь. Обратившись с просьбой к шефу своего ателье, Марта договаривается для меня о встрече с мадам Жизель Пуатвэн — помощницей того, кто станет моим начальником, но не в доме Chanel, а в магазине Aux Trois-Quartiers [4] на бульваре Мадлен.

Это мое первое в жизни собеседование. И я там не одна — со мной мама, тетя и мадам Жизель. Совсем не помню, что тогда говорилось. Спрашивали ли мое мнение? Не уверена. Одно можно сказать наверняка — все произошло быстро, и меня взяли на работу.

И вот 26 сентября 1960 года я, Колетт четырнадцати лет, в статусе ученицы вошла через огромные двери дома № 31 на улице Камбон. В то время все заходили именно там.

Как забыть мой первый день?

До сих пор вижу себя поднимающейся по ступеням легендарной лестницы. Сегодня при одном взгляде на нее в памяти тотчас возникает несчетное число дефиле. Но тогда единственные картинки, сопровождавшие мои шаги, ступень за ступенью — тысяча отражений моего лица в фрагментированных зеркалах, окаймляющих лестницу. А на лице, само собой, растерянность. По счастью, со мной моя тетя.

Когда открывается дверь ателье… я в шоке. Какие же они все… старые. Сейчас мне смешно думать об этом, ведь некоторые из них были всего на несколько лет старше меня, но по сравнению с моими школьными приятелями — какое разительное отличие! Как я смогу найти свое место среди всех этих дам?

Слава богу, есть Марта. Веселая, приветливая, сердечная… Я бы даже сказала, иногда немного слишком. Все то, что не выносит моя мама. Но это другая история.

Дом Chanel, улица Камбон, Вандомская площадь... Все для меня внове… Другой мир, даже другая планета по сравнению с нашей окраиной. Чтобы добраться до работы, я ежедневно должна пересекать Нантеррские трущобы, ехать на автобусе до моста Нёйи, на метро — до площади Согласия и пешком до дома № 31 на улице Камбон.

С первого же дня очевидно, что не может быть и речи об опозданиях — ни в ателье, ни домой. Трудно сказать, какого из нагоняев я боюсь сильнее.

Но я хочу уйти и никогда не возвращаться в школу, а значит, придется постараться быть полезной и расторопной. Мои рабочие дни вскоре обретут четкий распорядок. Он всегда один и тот же. Каждое утро: протереть столы шефов и привести на них все в порядок, приготовить и декатировать ткани для различных заказов, убедиться, что все рабочие места — безупречны. Также я должна совершить, в прямом смысле слова, «обход за котелками»: попросить у каждой из работниц ее миску и отнести в столовую, где есть специальный бак для разогрева.

В течение дня я помогаю старшим мастерицам, выполняя пусть второстепенные, но все же важные задания. Будь то сходить на склад за фурнитурой или перенести образцы из примерочной в мастерскую и обратно.

В конце дня я прибираю ателье, собираю булавки, накрываю ткани и изделия. И все опять должно быть безукоризненно. Нельзя забыть что-то или сделать кое-как — тотчас найдется добрая душа, чтобы указать на оплошность. Если ты ученик в ателье, существенны два качества — прилежание и расторопность. Это я поняла очень быстро.

Ни на одно мгновение я не должна ничего упускать из виду, готовая ринуться сделать что-то даже до того, как об этом попросят. Будучи любопытной и работящей, я принимаю данный вызов с азартом. Очень быстро я понимаю, что правила есть правила и они существуют, чтобы их соблюдать, буква в букву.

Однажды вечером дамы заканчивают работу чуть раньше, чем ателье. Ну и я заканчиваю с ними. Закрываю ткани, расставляю брошенные в беспорядке утюги. А потом приходит шеф. И тоном, не терпящим возражений, кидает: «Еще не время». Он разбрасывает все, что я только что привела в порядок. Точное время есть точное время, и мне указали на это как нельзя более доходчиво. Если я хочу продвинуться — я должна держать себя в жестких рамках, быть дисциплинированной и прилежной.

Я наблюдаю, как работает каждая из старших мастериц. Чтобы получить повышение, я должна уметь это делать. Смотрю, задаю то там, то здесь по паре вопросов. Столько специальных и точных терминов — это как учить новый язык. Чем быстрее я включусь во все правила, приемы, движения, тем скорее выйду из ученического статуса. Но для этого мне надо победить утробный ужас… перед телефоном. Так как утром, до того как идти в примерочную за копируемыми, заказанными клиентами образцами, чтобы разнести их по первым закройщицам в ателье, необходимо в примерочные позвонить — некоторые образцы уже могло взять другое ателье. Прежде, до улицы Камбон, я никогда не держала в руках телефона. Достаток нашей семьи слишком скромен, чтобы позволить его себе. Только вот здесь телефон — вещь жизненно необходимая: он соединяет примерочные и ателье. Я же так боюсь ошибиться, что предпочитаю, даже с пустыми руками, носиться галопом с этажа на этаж. Но поднимаясь и спускаясь по лестнице, прыгая через ступеньки, я попусту трачу время, и это никому не нравится. Ничего не остается, как победить робость и страх ошибиться номером или заговорить не с тем человеком, и взять в руки телефонную трубку.

Однако эти треволнения — ничто по сравнению со страхом столкнуться с Мадемуазель улицы Камбон, когда она выходит из Ritz. Каждую ночь, — как говорят, из боязни одиночества, — она засыпает в этом роскошном отеле в нескольких шагах от ателье мод. И если я случайно оказываюсь за ней на тротуаре, то как можно быстрее обхожу и несусь, чтобы добежать до дома № 31 раньше нее и успеть первой взлететь по лестнице.

Мадемуазель… когда звучит это слово, все вздрагивают. От страха. В 1960-м это дама преклонных лет. Ей 76. У нее волосы цвета вороньего крыла. Она стройная, даже худощавая. Всегда безупречно элегантна в своем костюме, никогда — без своей шляпы и жемчуга.

Наверняка, это женщина немного сварливая и суровая. Взгляд ее пронзителен, речь отрывиста, суждения грозны. Каждый день я боюсь, что она заговорит со мной и отчитает. Хуже того — выставит за дверь. Все мы знаем, что одной фразой она может положить конец чьей-то работе в доме… Как тогда, когда она спросила у старшего закройщика, что он здесь делает, а тот ответил: «Вы меня наняли». Она хлестко отрезала: «О, нет, я в Вас не нуждаюсь». И его тотчас уволили. Такие истории нагоняют на всех ужас и распространяются быстрее лесного пожара.

В 1960-м Мадемуазель — мировая знаменитость. Американцы помешаны на творениях Chanel. Впрочем, именно Соединенные Штаты в 1950-х позволили Шанель вновь играть первые роли. Во Франции еще не все были готовы простить ее «истории» военных лет. Но в 1952-м, если американцы провозглашают кого-то гениальным, мы, французы, можем только вторить им…

Мадемуазель никогда не приходит в мастерские. Потому, быть может, что это напоминает ей о начале карьеры. Взобравшись по социальной лестнице благодаря своим силе воли, упорству и нужным знакомствам, невыносимо смотреть назад — на ту, кто была нищей сиротой.

В отличие от других модельеров, которых я встречу за годы работы, для Мадемуазель никогда не делают муляжи по эскизам, так как она не рисует. Между тем она хорошо знает, что хочет. Она распределяет ткани по мастерским среди старших закройщиков и закройщиц, про каждый материал объясняя, что она предполагает из него создать. Затем руководитель ателье дает указания разрезать ткани по базовым лекалам. Например, для жакетов это всегда один и тот же принцип: маленький борт, один шов по середине спины и ни одного шва спереди.

У Мадемуазель есть свои причуды. Она терпеть не может, когда пользуются зажимами для ткани. Наше дело — подстраиваться. Однажды, когда один из образцов был закончен, и пришло время для презентации в студии, Мадемуазель невозмутимо внесла изменения прямо на изделии… с помощью ножниц.

Мне не хочется сводить свое участие к роли безмолвной наблюдательницы. И вскоре мое желание делать что-то большее, чем подметать или носить миски, было услышано. Меня назначают ассистенткой старшей мастерицы Мишель. Наблюдение за ней — источник огромного объема знаний, но главное — возможность начать делать что-то интересное. Например, в мои обязанности как ученицы теперь входит: забрать изделие (жакет или пальто), после того как оно будет закончено и проверено руководителем ателье, и отнести его в местный «отдел доставки» с бланком заказа, подписанным одной из директрис салона, мадам Поль Жамэ или мадам Ситроен. Потрясающее ощущение! Всякий раз, держа в руках законченное изделие, я чувствую себя обладательницей наивеличайшего сокровища всех времен… Такую ответственность мне нравится на себя брать.

Здесь все подчинено строгой иерархии. Это не армия, но почти, — жесткая пирамидальная система. Основание пирамиды — ученики. Затем, внимательно наблюдая и демонстрируя некоторые навыки, можно надеяться стать «второй начинающей рукой». После этого — «второй квалифицированной рукой». Потом «первая начинающая рука», «первая квалифицированная рука» и помощница старшей закройщицы. Наконец, грааль: старшая закройщица — портниха высшей квалификации. Будь то право пошива одежды свободного кроя — вечерние, коктейльные, свадебные платья, или кроя строгого — пиджаки, пальто, брюки. Свободный крой всегда требует больше воображения, но строгий зачастую более трудоемок.

Стать «старшей» — мечта каждой ученицы. Само собой, и моя тоже. Даже если это — далекая и головокружительная мечта, я хочу однажды стать «мадам Колетт». В мастерских есть закон: как только получаешь должность, равную «шеф-повару со звездой Мишлен», перед твоим именем появляется «мадам» или «месье». Как знак признания и почета. Зато если у младших помощниц оказываются одинаковые имена, их немедленно переименовывают. Мы не рискуем перепутать, где чьи иголки. Результативность и порядок важнее личных данных.

Мне всего четырнадцать, терять время я тем не менее не хочу. И решаю по субботам ходить на курсы в Синдикат высокой моды. Это не то чтобы легко после напряженной рабочей недели, но я, и правда, хочу двигаться вперед. Делать это надо украдкой. Ни в коем случае нельзя, чтобы узнала Мадемуазель. Она терпеть не может, когда кто-то учится на курсах шитья, полагая, что «мастерство осваивается на практике». Причины тому, очевидно, следует искать в ее личной истории.

Но разве она сама не создала свои первые шляпы, благодаря некоторым базовым навыкам, полученным в сиротском приюте? Бесспорно, ее вдохновение, находчивость и способность раньше всех улавливать дух времени сделали ее великой Мадемуазель. Это, и некоторые знакомства, в той или иной мере близкие, помогли ей начать свое стремительное восхождение.

Я же хочу закончить профессиональную подготовку, так как иметь диплом мне видится важным. Это придаст уверенности, позволит сэкономить время и учиться быстрее и более результативно. А мои усилия вскоре окупятся. Два года спустя, в октябре 1962-го, меня повышают до «второй начинающей руки». А следом, в ноябре, я получаю диплом. В том знаменательном ноябре, который войдет в историю убийством Кеннеди в Далласе. Фотографии Джеки в розовом костюме от Chanel облетят мир и обретут печальную славу. К счастью, прекрасная Роми Шнайдер подарит этому знаменитому костюму более легкий и задорный образ [5].

Теперь, будучи «второй начинающей рукой», я могу помогать с рукавами, обтягивать пуговицы-кнопки, пришивать застежки. Это — начало.

Два годя спустя, в октябре 1964-го, меня, минуя «вторую квалифицированную руку», переводят на должность «первой начинающей руки»: по-видимому, мое стремление все делать хорошо не осталось незамеченным, так как «перепрыгивать через ступеньку» было не столь уж обычным делом. Теперь, наконец-то, я могу каждый день шить — я вынимаю иголку. Какое счастье быть одним из звеньев в цепи творения.

И в 1965-м я становлюсь «первой квалифицированной рукой» — это чрезвычайно важный шаг: я способна работать над изделием от начала и до конца. Конечно, все еще не так уж просто. Для разглаживания швов нужна опытность, как и для втачивания рукавов, обтачивания петель на жакетах и пальто — они делаются вручную. Но каждый день я чувствую, как совершенствуются мои навыки под благожелательным взглядом руководителя ателье месье Жана. У него приятные внешность и манеры, он похож на Луиса Мариано. Обходителен, при этом в совершенстве умеет, когда то необходимо, отчитать. Он не попустительствует, но и не тиранит. Я еще не знаю, что этот человек станет моим наставником, а его доброта — моими поддержкой и опорой. Меня забавляет, как он ворчит, когда звонит его жена. Непохоже, чтобы в доме у них царила любовь. В конце концов я понимаю, что в его жизни есть кто-то другой.

Месье Жану предоставлена честь — и тяжелая обязанность — представлять модели Мадемуазель. Ни за что на свете не хотела бы быть на его месте. Она бывает слишком сурова, а зачастую — непредсказуема. Поздравления, благодарности, поощрения — не ее стиль. Никогда не забуду, как во время подготовки коллекции месье Жан показывает ей только что законченный мной костюм. Мадемуазель — сухим тоном:

— Месье Жан, вы ухо́дите, а я буду общаться с девушкой, которая сделала костюм.

Отчетливо помню именно этот момент и дурное предчувствие. Она поворачивается ко мне и заявляет:

— Он ничего не понимает, так что сейчас вы внимательно слушайте то, что я говорю.

Пока говорит со мной, она режет и перекраивает костюм у меня на глазах, к моему ужасу. Чем больше она кромсает, тем больше распадаюсь на куски я, ведь завтра день показа. У нее такая мания — взмахи ножницами. Более того, пара ножниц всегда висит у нее на шее. Все ее внимание сосредоточено на изнанке рукава в области подмышки. Она хочет, чтобы пиджак не топорщился.

После того как Мадемуазель ушла, вернувшийся месье Жан спросил меня:

— Что она тебе наговорила?

Не совсем понимая, что ответить, я слышу собственный голос:

— Только о том, что мне нужно сделать после внесенных ею изменений.

Месье Жан не слишком верит: он догадывается, что пара едких замечаний неизбежно сопровождала весь этот процесс!

В этот период я не считаюсь со своим временем, отдаваясь работе без остатка. Иногда возвращаюсь к родителям поздно, что особенно раздражает не такую уж нежную мать. С тех пор как я начала работать, она забирает мою зарплату, оставляя лишь немного карманных денег. На них не разгуляешься, ведь мне платили 75 сантимов в час как ученице...

Когда по вечерам я подрабатывала и шила костюм, чтобы помочь подруге, мать ворчала и требовала оплатить электричество. Что правда, то правда — мои родители никогда не купались в золоте.

Я родилась в Кетревиль-сюр-Сьен, в Нормандии. В то время мой отец был начальником железнодорожной станции. Свои первые шаги я сделала на вокзале. В том симпатичном домике, о котором осталось мало воспоминаний и который с тех пор заброшен.

Не знаю почему, но когда мне было четыре года, родители переехали в Париж. Это не самое светлое воспоминание моего детства, потому что, тоже не знаю почему, мы оказались в настоящих трущобах в районе Арз-э-Метье. Жили в крошечной комнате. Мы с сестрой спали на другом этаже, в маленькой каморке, которую отец по вечерам запирал на висячий замок. Нас было четверо детей, и жилось несладко.

Мама была женщиной с тяжелым характером. Папа же, напротив, гораздо мягче. Он был очень скромным, мало говорил, но я его обожала. К сожалению, мы виделись реже, чем хотелось бы, поскольку он работал ночную смену на заводе Simca [6].

С ранних лет я поняла, что не стоит задавать вопросы. Трудности, через которые проходили мои родители, нас не касались. Вероятно, это были семейные тайны, ключей к которым у меня так и не появилось. Я не помню, чтобы они обменивались нежными жестами или словами. Период Арз-э-Метье закончился, когда мама обратилась за помощью к аббату Пьеру. После этого нас переселили в большое здание в 17-м округе, которое было реквизировано.

Наше бедственное положение, вероятно, помогло закалить мой характер, сделать его дисциплинированным и волевым. Я очень рано поняла, что не хочу жить так, как они. Я стремилась к другому: к семье, домашнему очагу, браку по любви. И этот брак состоялся 30 декабря 1967 года. С Жилем мы познакомились в автобусе. Довольно быстро стало очевидно, что наши отношения будут серьезными. И в отличие от многих мужчин своего поколения, Жиль никогда не ставил под сомнение мою карьеру. Я была этому рада, потому что действительно любила свое дело.

Сегодня, оглядываясь назад, я даже могу сказать, что Жиль был поддержкой на протяжении всей моей профессиональной жизни. Поддержкой и прекрасным советчиком, который, в отличие от матери, верил в меня. Как сложилась бы моя карьера, если бы я не встретила его? Трудно сказать, но это, несомненно, был бы другой путь.

Выйдя замуж в двадцать один год, я никогда не буду удостоена звания catherinette [7]. Каждое 25 ноября головы двадцатипятилетних девушек украшают шляпками, специально созданными для этого случая модистками, и это сопровождается маленьким празднеством. Надо сказать, это чествование, пусть и веселое, не пользуется единодушной поддержкой среди восхваляемых таким образом молодых женщин. Иногда к мероприятию присоединяется Мадемуазель, и тогда мы спускаемся в салоны. Не может быть и речи, чтобы попросить ее подняться в мастерскую. В ее присутствии никто не чувствует себя по-настоящему спокойно, так как никогда не застрахован от какого-нибудь замечания. Например, Мадемуазель ненавидит брюки. Горе той, которая осмеливается их носить. Также нельзя носить пояс-цепочку, как у Мадемуазель. Она не выносит, если кто-то копирует ее стиль. Но ее главный ужас — беременные. И мы выстраиваемся так, чтобы их спрятать. А что уж говорить о груди, — Мадемуазель испытывает к ней настоящее отвращение, которое заставляет нас утягивать грудь манекенщиц с помощью бюстье.

Вы, наверное, уже поняли, что у Мадемуазель есть свои причуды. Например, привычка машинальным движением резко одергивать свою юбку. Как будто боится, что кто-то увидит ее колени. В ней чувствуется некоторая черствость, вероятно, связанная с одиночеством. Все мужчины, которых она любила, умерли. Многие из ее настоящих друзей, таких как Жан Кокто или поэт Пьер Реверди, тоже. Ходят слухи, что она очень близка с бывшей манекенщицей Мари-Элен Арно. Я так никогда и не получу тому подтверждения, тем более что между ними все же значительная разница в возрасте.

Из близких ей известны Жак Шазо и его повар, больше, пожалуй, никого и нет. Дни она проводит в своей квартире на улице Камбон, а с наступлением вечера отправляется в Ritz, в огромные апартаменты, которые снимает уже более тридцати лет.

В дневную квартиру дома Chanel нам, конечно, вход был всегда воспрещен. Ее двери открыты только для важных гостей и ближайших сотрудников. Что касается меня, я смогу побывать там лишь спустя долгое время после ее кончины. Красивое место, наполненное сувенирами и талисманами-фетишами, представляющими дорогие ей символы — пшеница, лев, эзотерические и религиозные предметы. Несколько великолепных коромандельских ширм, хрустальные шары и множество старинных книг. Великолепная квартира, которая, однако, странным образом и сегодня, кажется, дышит одиночеством.

От этого одиночества она прячется в работе. Каждый день, каждый час. А период создания коллекций, конечно, самый бурный, даже стрессовый. У нас складывается впечатление, что Мадемуазель живет только ради этих предстоящих показов. Само собой, ничто не отдается воле случая. Чтобы закончить модель, мы иногда задерживаемся до 22:30, а то и до 23 часов. А если посчастливится закончить вовремя, строжайшее правило — помочь другим. Когда модель готова, ее представляют Мадемуазель для присвоения номера. Та, что получает номер 5, — главная победительница. Это счастливое число, талисман, оно отсылает к успеху парфюма. К моему великому сожалению, мне так и не выпадет шанс получить номер 5...

У нас две коллекции в год: одна в конце января, другая в конце июля. Время и место встречи всегда одни и те же — ровно в 15:00 по адресу: Камбон, 31. В то время пунктуальность равно элегантность. Совсем иначе будет спустя несколько лет, при Карле.

Я всегда вызываюсь одевать манекенщиц, мне нравится лихорадочная атмосфера этих моментов, когда мы вот-вот «снимем покров тайны» с нашей кропотливой работы. Во время показов Мадемуазель сидит на одной из ступеней большой лестницы. Она не упускает ни одной детали. Сосредоточенная и без тени улыбки, она бесконечно множится в зеркалах, украшающих лестничный пролет.

Едва заканчивается показ, начинаются танцы с заказами. Продавщицы записывают пожелания своих клиенток. Иногда приходится организовывать новые показы для тех, кто пропустил основной. Каждым заказом занимается старшая мастерица. И если работы совсем невпроворот, подключаются их помощницы.

На примерки клиентки приезжают прямо на улицу Камбон. С годами эти привычки изменятся. Иногда месье Жан просит меня сопровождать его, чтобы я могла напрямую получить пояснения во время примерки. Мне это очень нравится, я черпаю там вдохновение. И, признаюсь, испытываю искреннее любопытство к этому столь замкнутому и роскошному миру, который может позволить себе столь же роскошные и элитарные одежды. Полная противоположность моей среде. И такая завораживающая! При создании жакетов, пальто и подобных изделий мне часто помогают две начинающие швеи, Доминик и Лилиан. Наше трио работает слаженно. Бывает даже, что мне доверяют блузы и юбки свободного кроя. И по этим небольшим дополнительным просьбам я постепенно понимаю, что мою работу ценят. Открыто хвалят редко, но поручения свидетельствуют о доверии.

Для каждого нашего изделия старшая мастерица предлагает старшему закройщику варианты тесьмы, карманов и воротников. Затем во время примерок месье Жан представляет результат Мадемуазель. Само собой, никогда не обходится без легкой тревоги.

Один из секретов безупречной посадки жакетов Chanel — латунная цепочка, которую мы вшиваем внутрь по низу жакета. Подбирать ее размер и вес необходимо в зависимости от толщины ткани. Все это — навыки, которые приобретаются только «на деле», как говорила Мадемуазель.

Помимо работы со множеством клиенток, необходимо также выполнять заказы от комиссионеров. Принцип прост: продать им точную копию модели в два раза дороже, чем обычной покупательнице, а взамен они получают возможность воспроизводить ее столько раз, сколько пожелают. Единственный человек в доме Chanel, который утверждает накладные для комиссионеров, — сама Мадемуазель. Она всегда говорила с некоторой сдержанной гордостью: «Для меня подделка — это успех. Нет успеха без копий и подражаний». Можно сказать, что реальность превзошла ее ожидания — настолько часто стиль Chanel будут копировать во всех уголках мира в последующие десятилетия.

На улице Камбон, 31, ничто не ускользает от внимания Мадемуазель, она всем руководит, она — суть и душа этого дома. И вот, 10 января 1971 года, за несколько дней до представления коллекции, ее смерть застает всех нас врасплох. Мадемуазель, такая неутомимо деятельная, только в воскресенье и могла скончаться! Мой муж Жиль слышит новость по радио в понедельник утром, и именно он, сам тому не веря, сообщает мне, что моя хозяйка умерла. Срочное сообщение агентства Франс-Пресс, которое упало глубокой ночью на телетайпы, более чем лаконично: «Мадемуазель Коко Шанель скончалась в воскресенье вечером в Париже. Ей было восемьдесят семь лет».

Ничто в предыдущие дни не позволяло нам предположить, что конец так близок, разве что Мадемуазель была, возможно, несколько более нетерпеливой. Или же мы просто склонны переписывать историю задним числом...

После этого громового удара я впадаю в панику. Что с нами будет? Я в доме уже десять лет. Я привыкла к нему, и моя работа мне нравится. И речи быть не может о том, чтобы уйти...

В последующие дни хлынет поток сообщений — выражений почтения и скорби, даже от тех, кого она критиковала. Пако Рабан, которого она не преминула назвать «металлургом», заявляет: «Шанель пришла со своей тонкой линией, появилась, приспособленная к жизни, и поразила всех своей современностью. Я восхищался ею, потому что она была воплощением выдержанности. Она умирает в сиянии славы». Бальмен намекает на ее одержимость ножницами: «Всегда смелая, всегда обнажающая, никогда не добавляющая. Нет иной красоты, кроме освобожденного тела». Весь мир единодушно чествует ее гений и, кажется, забывает о ее едких высказываниях.

В среду, 13 января, мы все в церкви Мадлен, чтобы отдать последнюю дань уважения Мадемуазель. Людей множество. Здесь и Ив Сен-Лоран, с которым мне однажды предстоит работать. Три года назад она назвала его своим возможным преемником. Пьер Берже отказал...

Весь мир высокой моды теснится на ступенях церкви Мадлен. Сотрудники — грустные, ошеломленные и обеспокоенные. Презентация коллекции — через две недели. Целая вечность, и так мало времени!

С этого момента старшие закройщики и закройщицы берут управление в свои руки. Коллекция представлена в запланированный срок. Они же от начала и до конца проведут и следующую коллекцию.

В то время в один из дней месье Жан просит меня остаться после работы, поскольку ему надо со мной поговорить. Тревога не отпускает меня весь день: что же могло его расстроить, может, я испортила какую-то модель? Совершила ошибку? Честно говоря, сколько я ни ломаю голову, ничего не могу сообразить...

На самом деле меня ждет прекрасная новость. Он предлагает мне стать помощницей старшей закройщицы. Повышение, на которое я надеялась, но о столь скором не осмеливалась и мечтать. Мне всего двадцать шесть, а я уже на предпоследней ступени. Признание, которое венчает десятилетие усилий и напряженной работы. В качестве второй закройщицы я помогаю своему начальнику в организации работы ателье, распределении заказов, слежу за тем, чтобы все было готово к примеркам у клиенток, и, как говорят, если ситуация чрезвычайная, могу «взять в руки иглу».

После нескольких месяцев неопределенности, трудных для всех, Гастон Бертело принимает на себя художественное руководство. Ему сорок два года, и оказываемое доверие отчасти объясняется тем, что он прошел школу в Dior. В том доме он научился взыскательности и элегантности, столь существенным для нашего ремесла. Однако успех не приходит, как говорят, «трансплантат не приживается».

Два года спустя его заменяет Рамон Эспарса. На дворе 1973 год, и журналистка Клод Бертод задается вопросом: «Но как можно заменить Шанель?» — едкая статья, хорошо резюмирующая сложность преемственности. «Рамон Эспарса двадцать четыре года был правой рукой Balenciaga, единственного настоящего соперника Мадемуазель и ее заклятого врага...» И вновь «трансплантат» не приживается — он создает всего одну коллекцию. Эта нестабильность не позволяет нам работать спокойно.

К счастью, 1975 год, несмотря ни на что, приносит мне выигрыш в лотерее радости и счастья... Я жду ребенка, и в июне рождается мой сын Сирил. Я решаю взять год неоплачиваемого отпуска, чтобы во всей полноте прожить этот прекрасный этап моей жизни.

В 1976 году месье Жан связывается со мной и предлагает подменить одну из вторых закройщиц; следом я берусь и за вторую замену. Некоторое время спустя месье Жан возвращает в дом другого закройщика, месье Бернара Менана, известного в Chanel как Жак. К сожалению, наше сотрудничество «трех вторых» складывается не очень хорошо и длится несколько месяцев. Поскольку эти замены подходят к концу в 1976 году, а мое профессиональное будущее на улице Камбон заходит в тупик, я задумываюсь о том, чтобы уйти. Не лучше ли мне быть с моим маленьким сыном?

Когда я делюсь своими мыслями с месье Жаном, он расстраивается: «Ты же не собираешься остановиться на этом?..» Эти слова будут звучать у меня в голове несколько дней. Пока месье Жан не предложит мне связаться с директором нового дома высокой моды, который ищет старшую закройщицу.

Этим домом стал дом Hanae Mori. Получив это предложение, я по-настоящему оценила все великодушие месье Жана — Жана Казабона, как его зовут на самом деле. Готовый отпустить меня, он открыл мне дверь золотой клетки и вдохновил лететь к новым горизонтам.

[4] «У трех кварталов». — Здесь и далее примечания редактора, если не сказано иное.

[6] Simca (Société industrielle de mécanique et carrosserie automobile) — французская автомобилестроительная компания. — Прим. пер.

[5] Автор путает последовательность событий: убийство Джона Кеннеди происходит 22 ноября 1963 года, тогда же Джеки была в розовом костюме, сделав его символом скорби. Роми Шнайдер же снималась в этом костюме в 1961–1962 годах в фильме Висконти.

[7] Catherinette — это традиционное французское понятие, обозначающее девушку, которой исполнилось 25 лет и которая к этому дню (25 ноября, день святой Екатерины) еще не вышла замуж.