Он много странствовал. Дважды совершил хадж. Его эпическую поэму «Стояние», или «Стоящие», о непокорённом Кавказе хорошо знали в исламском мире. Раз в год в Тегеране встречался он за аскетическим столом с другим стариком, прибывавшим сюда отмечать годовщину своей смерти. Они говорили по-персидски, потом по-русски. Второй старик, приезжавший то из Парижа, то из Германии, а один раз из Южной Америки (но никогда не пропускавший даты 29 января), читал из трагедии «Грузинские ночи», в которой было уже пятнадцать действий, но конца всё не видать. Хаджи-Мурат в ответ пел свои стихи из суфийского цикла «Любитель уходить».

Этот любитель уходить сменил и эту бродячую, почти святую жизнь на тихое семейное счастье в Карабахе. Карабах он считал высшей точкой силы, по нему, говорил он, проходит великий разлом, оттого и земля здесь часто трясётся. Если прислушиваться к тёмным подземным рокотам, можно услышать больше, чем на берегу моря и даже на краю пропасти; здесь он дописал ещё пять повестей к «Герою» — в которых Печорин после мнимой смерти побывал на баррикадах Парижа под именем Рудина, вернулся на Кавказ, ещё раз встретился с Максимом Максимычем, с которым разругался окончательно, и принялся отрицать судьбу в повести «Нигилист». Конечно, все жребии сочтены, а всё-таки надо и самому не плошать. Последняя повесть — продолжение любимой «Княжны Мери», в которой они поженились и вместе ушли странствовать: пятидесятилетний Печорин пел песни и показывал фокусы, сорокалетняя княжна Мери ходила колесом. Они были довольно счастливы, хотя она его страшно ревновала.

В Карабахе он женился на стройной красавице шестнадцати лет. В 1866 году она родила ему сына-великана — лобастого, в отца, богатырской силы и того удивительного влияния на людей, которое и отцу подарило его знаменитый взгляд; этого взгляда не могли выдержать ни друзья, ни враги, и притом глаза у него были бархатные, без блеска. Сына назвали Георгием, то есть воином-победоносцем; отчество ему дали «Иванович», потому что Михаил жил в Гюмри под именем Ивана Калашникова. Намёк на грузинское происхождение семьи сохранялся в фамилии «Гурджиев», то есть грузин. Впрочем, любому, кто видел его фото и сравнивал его с автопортретами отца, происхождение мальчика очевидно. Мальчик тоже много странствовал, посетил несколько тайных братств и унаследовал неприязнь отца к Западу, утратившему третий глаз и четвёртый путь. Ну вот, удовлетворённо говорил отец, слушая песни сына и наблюдая за его гимнастикой «Танец дервиша», теперь и умирать можно. Но он всё не умирал, словно не исполнил ещё предназначения.

— Что за предназначение? — спрашивал сын. — Уж не хочешь ли ты спасти Россию?

— Россию спасти нельзя, — отвечал отец. — России можно только помочь быстрее очистить территорию, и вот тогда надо действовать. За территорию будут бороться Китай и Европа; они взаимно уничтожатся, и вот тогда придём мы. Но надо быть готовыми, да, надо быть готовыми — должны быть готовы учения, книги, боевые песни нашего полка. Я написал ещё не всё, что могу, и не всё передал. В России есть один мудрец, который должен дозреть, — ему я передам свои знания, когда сочту нас обоих достойными встречи. Возможно, ближе к ста годам я почувствую, что медлить больше нельзя.

И летом 1910 года железный старик стал слабеть. Он отправил сына с письмом в Тульскую губернию, и Гурджиев поехал.

— Боюсь, меня не пустят к нему, — сказал он отцу за прощальной кумысной церемонией.

— Ему довольно будет одного взгляда на тебя, — сказал отец с хитрой улыбкой. — В крайнем случае скажешь, что пришёл с письмом от Хаджи-Мурата, с Чёрной речки.

Но ничего говорить не понадобилось. Хозяин имения в свои восемьдесят с лишним был по-прежнему зорок.

— Я ждал вас, — сказал он неожиданно густым, сильным голосом. — Да, вот бывает, что и герои к автору приходят в гости…

Письмо было написано на иврите, чтобы в случае перехвата не прочли; Толстой изучал иврит после семидесяти, чтобы, как он говорил, разогнать густеющую кровь. Он ставил себе всё более сложные, однако и всё более азартные задачи: старость требует усиленного сопротивления, тут, чтобы оставаться на месте, надо бежать очень быстро. В письме говорилось, что времени осталось мало; во-первых, он может кое-что полезное рассказать для повести, во-вторых, пора подумать о Шамбале. Лучшее место для неё, конечно, не Индия, но Грузия. Лучшее, что они, два старика, могут ещё сделать для будущего, — так это основать монастырь («Не думаешь же ты, mon ami, — добавлял дервиш по-французски, — что толк может выйти из твоей коммуны? А пахать преотлично можно и в Кутаиси»).

— Что же, — сказал граф, глаза которого засветились хитростью и энергией. — Вы тут попейте пока чаю, а мы с доктором соберёмся.

Он прищурился и ещё раз вгляделся в лицо Гурджиева.

— Как похож! — сказал он удовлетворённо. — Вот говорят, дети не должны быть похожи на нас. А я бы всё отдал, даже художественный талант, чтобы дети хоть немного продолжали меня.

— Вы сами будете продолжать, — сказал Гурджиев, как бы смущаясь, что приходится объяснять такие простые вещи такому известному гуру.

— Ах, оставьте, — сказал Толстой и махнул рукой. — Друг с другом-то можно не лукавить. Мы прекрасно знаем, что там ничего нет.

— Вот в это «там» я вас и приглашаю, — кивнул Гурджиев. — Отец прав, вам самое время с ним повидаться. Он всегда держит обещания — помните, у Метревели?

Толстой усмехнулся.

— Помню ли я Метревели! Он, кстати, обещал мне сказать всю правду о женщинах. Боюсь только, поздно.

— Никогда не поздно, — сказал Гурджиев и, наклонясь к большому старческому уху Толстого, сказал нечто такое, от чего тот покраснел и расхохотался.

— Но больше, — сказал он, отсмеявшись, — никому не говорите.