Весной, когда ждать особенно невыносимо — и, что важней, особенно бесполезно, — Хаджи Мурат решил уходить. Взял двух мюридов, поехал как бы на прогулку. К ним был приставлен якобы чеченец, якобы молодой. За городом спешились для намаза; Хаджи-Мурат стал молиться, мюриды также, чеченец стоял в стороне. Отчего ты не молишься с нами? — спросил Хаджи-Мурат. Я охраняю вас, могут напасть вдруг, сказал чеченец, бледнея. Нет такого дела, которое нельзя оставить для молитвы! — прикрикнул на него Хаджи-Мурат. Он наставил на него пистолет и спросил: говори, чей ты? Чеченец побледнел и непослушными губами ответил: я татарин, я крестился. Тебя следовало бы убить, сказал Хаджи-Мурат, но не хочу пачкать руки чужой кровью; ты не виноват, как собака не виновата, дон, что она не волк. Уходи, пёс. Зря ты отпускаешь его, сказал мюрид, он поднимет погоню. Пусть поднимает кого хочет, дурак, скотина, — сказал Хаджи-Мурат и направился в сторону гор. В горах он найдёт и верных людей, и верную тропу.

Погоня настигла их через тридцать минут с небольшим, они засели в овраге и втроём дали бой. Об этом бое рассказывают разное. Из одной версии, которую рассказал первый погибший мюрид, они выстояли втроём против трёх сотен, после чего Хаджи-Мурат пошёл на русских один, а двое мюридов могли бы бежать, но остались с ним и предпочли героическую смерть; он, умирая, забрал с собой ещё десяток русских, после чего ему отрубили голову, но и отрубленная голова ещё несколько минут проклинала русских. Согласно другой версии, которую рассказывал другой героически павший мюрид, Хаджи-Мурат отослал мюридов, а сам сдался русским, выкупая таким образом жизнь товарищей. Ему отрезали голову, которую отослали в Кунсткамеру, но и в Кунсткамере она продолжала каждую полночь проклинать русских, пока её не захоронили где-то на территории Ботанического сада. Наконец, согласно версии самого Хаджи-Мурата, которому его мюриды отрезали голову, — эта голова была доставлена имаму и доложила о боевых порядках русских и полном количестве боеприпасов, после чего произнесла адат «Поступок» и замолчала навеки.

В действительности же Хаджи-Мурат и его мюриды в самом деле отбивались героически, пока не кончились пули. Когда же, по законам боя, следовало перейти в рукопашную, в которой шансов у них не было, Хаджи-Мурат выпрямился в полный рост и потрясающим голосом произнёс заклятие, совершенно обездвижившее русских, на их варварском языке:

Русский отряд потрясённо слушал это заклятие, которому, казалось бы, совершенно неоткуда было тут взяться. Солдаты ни единым словом не прерывали чтения. Поистине, он говорил как власть имущий. Прервав на середине первое стихотворение, он внезапно перешёл ко второму, причём в голосе его звучали слёзы. С рыданием, похожим на рычание, он протяжно прочитал, почти пропел: «Играют волны, ветер свищет, и мачта гнётся и скрыпит! Увы, он счастия не ищет и не от счастия бежит», — после чего все трое повернулись и, никем не преследуемые, пешком пошли в горы. Русские долго ещё слушали птиц с выражением мечтательным и как бы нездешним, в том особенном состоянии души, когда к трём частям зверства припутаны две с половиной части духовности.