Сначала не было ничего.

Это, пожалуй, было первое, что бог по имени Алсер — собственно, Алсером тогда еще не был и вообще не ощущал себя какой-то иной личностью, нежели граф Александр Серов — узнал о своём новом существовании, и первое, что оказалось очень сложно принять. Это не была тьма или пустота, космический вакуум или еще что-то подобное, просто не было ничего, и это, надо признать, было достаточно сложно осознать. Ни верха, ни низа, ни времени, ни направления, сплошная сенсорная депривация.

Когда ты человек — пусть даже человек, пусть даже начавший приобретать божественные силы, что в общем-то мало что меняет, на самом деле — ты всегда во что-то упираешься. В землю под ногами, в стены комнаты, в горизонт, в границу собственного тела, иногда в тело другого человека. Материальный мир держит тебя в ладонях, как монету, и ты чувствуешь его хватку каждую секунду, даже когда совершенно не думаешь об этом. А здесь эта хватка исчезла. Ладонь мира неожиданно разжалась, и только что вылупившееся, отринувшее телесную оболочку божество оказалось предоставлено само себе.

Он не размазался только потому, — а может, и не только, как теперь это узнаешь — что успел ухватиться за свою человеческую часть. За чужую теперь — или свою — память об одном и другом мире. О мире, где есть его семья и друзья, а также люди, которые от него зависят, и о мире, где однажды было сказано: «Я мыслю, а значит, я существую». Алсер точно мыслил и значит точно существовал. Только это его и держало первое время, которое временем-то назвать было нельзя. Потом он начал разбираться.

Медленно, практически на ощупь, как слепой котёнок в незнакомой комнате. Оказалось, что «ничего» — это не отсутствие мира, а неумение его видеть. Мир был. Просто открывался он богу совсем не так, как человеку: у бога банально совсем другие органы чувств — нет глаз, ушей, а значит, нечем видеть и слышать. Но постепенно пришло понимание, как работать с тем, что он получил в новой ипостаси.

Проще всего было представить это как взгляд на планету — подобно какой-нибудь классической компьютерной стратегии родом из девяностых, — затянутую в туман войны. Не хватало только компьютерной мыши и панели построек; впрочем, тут способы влияния на действительность оказались куда более сложными и неочевидными. Огромный шар, почти весь укутанный непроглядной серостью, и лишь кое-где в этой серости светились проплешины. Там, где стояли Его храмы, там, где кто-то в Него верил. Там — и только там — бог мог не просто смотреть, а действовать: слышать молитвы, отвечать на них, тянуть силу, творить свои маленькие, а иногда и не маленькие, чудеса. За пределами светящихся пятен он был слеп и беспомощен. Мог только догадываться, что там что-то есть, но вот пощупать — никак.

Самое яркое, самое плотное пятно лежало, разумеется, в районе Вольных Баронств с центром в графстве Серов. Здесь у молодого бога было максимум возможностей. Здесь стояли храмы — первый, потом второй, потому что в первый уже не влезали все желающие, потом третий… — здесь отправляли обряды, здесь тысячи голосов разом громко и по отдельности шёпотом ежедневно произносили его имя, а энергия человеческой веры текла к нему полноводной рекой. Внутри этих границ Алсер был почти всемогущ. Не так, как внутри храмов и вблизи алтарей, где божественная власть действительно приближалась к абсолютной, но он ощущал каждого своего человека, мог карать и миловать, помогать совершать чудеса и щедро делился силами со своими последователями.

Отдельным угольком горел остров Карланда, где последователей молодого, но активного Бога было не так много, но у которых был все шансы в будущем стать святым городом и местом паломничества. Уже сейчас самые активные последователи прилагали все возможные усилия, чтобы совершить плавание в вольный — уже не настолько вольный, как раньше, но тем не менее — город, чтобы прикоснуться к камням, видевшим, как их объект поклонения наконец обрёл свой полноценно божественный статус. А ведь это только начало.

Вокруг же самого яркого ядра, в соседних странах, куда уже дотянулись слухи о новом боге, картина была совсем другой. Там королевские правительства и жрецы Семёрки уже почуяли неладное и принялись выпалывать ростки чужой веры, как сорняки на грядке, со всем возможным тщанием. Проповедников гнали или просто убивали, появляющиеся иногда молельные дома просто уничтожали, вплоть до показательных сожжений; уже началась полноценная охота на ведьм. Стало сложнее отправлять книги, уже ставшие давно привычным товаром графства; перепечатки старых авторов проверяли, но пропускали — слишком высок был на них спрос, — а оригинальные произведения просто запрещали к ввозу. И даже просто на купцов, работающих с Вольными Баронствами, стали поглядывать как-то косо.

И всё же тут и там, вопреки всему, в серой пелене вспыхивали отдельные точки. Слабенькие, дрожащие, как свечи на сквозняке, иногда тусклые, еле видные, а иногда горящие так ярко, будто тысячи свечей собрали в одном месте. Где-то купец, поверивший однажды в Александрове и увёзший веру с собой в сердце. Где-то беглый крестьянин, услышавший о новом Боге от бродячего проповедника и теперь пробирающийся в Баронства на новую жизнь. Где-то целая семья, тайком собравшаяся вечером под запертыми ставнями и осеняющая себя знаком бесконечности. Каждая такая точка была для Алсера как крошечные звёздочки на тёмном ночном небе. Сквозь эти отверстия что-то разглядеть чаще всего было невозможно, но они как бы давали представление о самом наличии мира вокруг графства.

И с каждым месяцем точек становилось больше. Процесс данный шёл медленно, но неотвратимо. Купцы, странники, искатели приключений, проповедники-миссионеры — для их воспитания и обучения в графстве даже открыли специальные курсы, чтобы сделать процесс более эффективным, — расползались из центра Вольных Баронств во все стороны, как круги по воде. И каждый нёс с собой веру. Каждый прокалывал в сером тумане свою маленькую дырочку. Площадь, на которой молодой бог мог видеть и действовать, ширилась пусть не по дням, но по месяцам, и Алсер, наблюдая за этим сверху — если слово «сверху» тут вообще имело смысл, — испытывал странное, почти отеческое удовлетворение. Так, наверное, чувствует себя человек, впервые засеявший поле и наблюдающий, как на чёрной земле появляются первые, ещё нежные, но способные в будущем накормить множество людей всходы.

Была, впрочем, во всей этой картине одна вещь, которая не давала молодому богу покоя. Одна странность, торчавшая как заноза — он не чувствовал Семёрку.

Совсем. Их жрецы никуда не делись — вон они, в соседних королевствах, служат службы, окормляют паству, собирают в свои храмы веру тысяч и тысяч людей. Энергия эта копилась, Алсер прекрасно её ощущал — она была, она текла куда-то… — но вот сущностей, которые должны были бы её использовать, не было. Ни малейшего следа. Ни Армеса, чей храм Серов когда-то нахрапом отжал в Карланде, ни Лиос, ни Фастена, ни остальных четверых. Как будто вера уходила в пустоту, дырявый карман, из которого всё высыпается в пустоту. Какими-то крохами пользовались сами жрецы, скидывая откат на паству, однако это был мизер, проценты, доли процентов.

И это было неправильно. Настолько неправильно, что у Алсера, когда он об этом задумывался, возникало что-то вроде духовной оскомины. Ладно, допустим, боги ушли — надоел им этот мир, нашли занятие поинтереснее, эмигрировали в соседнюю реальность, мало ли. Бывает. Но даже если бог ушёл, вера-то за ним должна тянуться! Межмировой барьер, что бы он собой ни представлял, не может — ну не должен, во всяком случае! — перекрывать переток человеческой веры к своему адресату. Это же не письмо, которое возвращается с пометкой «адресат выбыл». Энергия веры сама находит того, кому предназначена, где бы он ни был, — Алсер чувствовал это нутром, той частью себя, что уже начала понимать законы божественного плана. А тут выходило, что вера Семёрки собирается и… не доходит никуда. Копится и пропадает.

Значит, либо боги не просто ушли, а перестали существовать вовсе — растворились, как и он сам едва не растворился в первые мгновения, размазались в своём тысячелетнем существовании в безликое ничто. Либо было что-то ещё, чего молодой бог пока не понимал. Что-то, встающее между верой и тем, кому она течёт.

И проблема была не в самом мире. Мелкие, например, божки ощущались прекрасно. Их в этом мире оказалось на удивление много: духи мест, привязанные к древним рощам, к источникам, к перекрёсткам старых дорог; души предков, которых чтили орки в своих степях; прочие мелкие сущности, которым тут и там люди приносили дары и отдавали кусочек своей веры. Ни на особую мощь, ни на глобальный размах претендовать эти духи не могли по понятным причинам, но они вполне себе существовали. А вот Семёрка — семь фигур, которым молились миллионы, подавляющее большинство разумных Ойкумены, — не отзывалась ничем. Тишина. И в этой тишине было что-то настолько противоестественное, что Алсер просто не мог чувствовать себя спокойно; этот вопрос обязательно требовалось прояснить.

Однажды. Потому что прямо сейчас разбираться было некогда, а подсказать, что характерно, некому. Никакой тебе академии для высших сущностей в округе что-то не наблюдалось. Никаких курсов повышения божественной квалификации, никакого, может быть, наставника опытного, который объяснил бы новичку, как тут всё устроено, под рукой, к великому сожалению, не нашлось. Всё приходилось постигать методом научного — а иногда, как водится, не очень — тыка, на своей, так сказать, эфирной шкуре. С переменным, нужно признать, успехом.

Дел же было невпроворот. И главным из них прямо сейчас, в момент — опять же «момент» для бога штука достаточно эфемерная, но лучше просто не объяснишь — о котором идёт речь, был проект построения загробного мира для своих почитателей. Не просто загробного мира, а ада и рая для праведников и грешников соответственно.

Дело в том, что в этом мире до Алсера концепция посмертного воздаяния попросту отсутствовала. У Семёрки всё было устроено достаточно бесхитростно, чисто по-язычески: все умершие — их души, понятное дело, — скопом отправлялись в одно место без разбора и без какой-то там сортировки.

С точки зрения Бога тут разницы особой не было: душа так и так попадает к своему Богу и некоторое время до ухода на новый круг бытия работает там батарейкой, но вот с точки зрения земного существования отсутствие кнута и пряника виделось настоящим пробелом. Раз нет кнута и пряника, то можно не слишком активно исповедовать заповеди, да и вообще не важно, что ты делаешь в течение жизни, если результат один. Но и Алсер как бог, и Серов как правитель государства были вполне себе заинтересованы в том, чтобы жители графства имели вполне определённые моральные ориентиры. При игре в долгую это могло стать тем самым решающим аргументом, который позволит победить в большой драке за власть.

И вот Алсер — точнее, концепция была задумана ещё до разделения Серова на две сущности, он её невозбранно с земных религий слизал, даже при этом ни капли не стесняясь обвинений в плагиате — придумал разделение. Рай для тех, кто прожил отведённые ему годы среди людей правильно. Ад для тех, кто нет. Звучит немного цинично, но зато максимально эффективно: при одном и том же населении, при одном и том же количестве прихожан среднее поступление веры от концепции с воздаянием должно было заметно вырасти. Человек, которому есть что терять после смерти и есть что приобрести, молится куда активнее условного соседа, которому светит одинаковая серость при любом раскладе.

Причём с адом всё получилось относительно легко. С местом для наказания греховных душ Алсер разобрался считай влёт, и это даже его самого немного смущало. Ну просто ад — штука простая, можно даже сказать незамысловатая. Плохо — оно у всех плохо примерно одинаково. Боль, холод, голод, страх, вечность в тесной вонючей яме без надежды на исход — тут особой фантазии не требовалось, набор человеческих страданий за тысячелетия не сильно-то и изменился. Дурак справится.

А вот рай Богу никак не давался. И чем дольше Алсер бился над этой задачей, тем яснее понимал, в чём загвоздка. Толстой, который вроде как один из главных моральных авторитетов русской литературы, писал, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а несчастны — каждая по-своему. Так вот, применительно к раю выходило ровно наоборот. Несчастны все одинаково. А счастливы — каждый по-своему, да ещё как по-своему!

Для одного рай — это тихий дом, жена, дети, спокойная работа, отсутствие всяких потрясений и когда сегодняшний день в точности повторяет вчерашний. Для другого — вечная битва, походы, реки крови, адреналин, плещущийся в крови, пир на пепелище захваченного изгоном городка. Для третьего — стол, ломящийся от яств, бездонная бочка вина и красивая, не знающая отказа, женщина под боком. Для четвёртого, такие тоже есть, — библиотека без конца и края, возможность впитывать новые знания, развивать свои магические силы, постигать тайны природы. А для пятого раем будет как раз отсутствие всех вышеназванных людей с их домами, битвами и библиотеками, только тишина и спокойствие. Попробуй свари один котёл блаженства на всех — нельзя, как сказал классик, впрячь в одну повозку коня и трепетную лань.

Задачка выходила поистине — забавный получился каламбур — адской, и Алсер бился над ней уже не первый месяц без особого прогресса. Впрочем, было в этом даже что-то притягательное, вызов, достойный бога: будем честны, большая часть поступавших Алсеру молитв от последователей были довольно тривиальными и не требующими божественной фантазии. Молодой бог как раз обдумывал, нельзя ли сделать рай не единым местом, неким многоплановым пространством со своей идеальной ячейкой для каждого праведника, когда всё разом отошло на второй план.

Потому что он вдруг перестал чувствовать своего аватара.

Связь не оборвалась, телесная оболочка его человеческой половины не была уничтожена, просто… Он перестал ощущаться в зоне доступа. И это встревожило молодого бога сильнее, чем он сам от себя ожидал.

Потому что аватар нужен был ему отнюдь не только — хотя, конечно, и это тоже — как рабочие руки в мире живых. Не только затем, чтобы бегать по подземельям и выполнять божественные квесты, решать проблемы, которые богу самому улаживать несподручно. Аватар был его связью с миром живых, своеобразным якорем, который напоминал богу о том, кем он был когда-то. И якорь этот только что ушёл в режим «абонент не отвечает».

Быть может, думал Алсер, вглядываясь в уходящую куда-то вглубь остатков Мёртвого города нить, когда-нибудь он и вправду сумеет отбросить всё человеческое. Перерасти это, отбросить, как ящерица старую ненужную уже кожу. Стать наконец настоящей высшей сущностью — без имени, придуманного второпях, без лишних воспоминаний о человеческой жизни, без этой странной нерациональной привязанности к одному графу, которым он сам когда-то был, и который сейчас шлялся где-то по катакомбам. Пойти дальше.

Но не сейчас.