— Ну, здравствуйте, — усмехаясь, произнес он. — Удивлены?

— Не без этого, — признал я. — Здравствуйте.

«Хозяин, это же Веревкин! — откликнулся Рекс. — Но он другой какой-то стал».

— Вы знакомы? — немного удивилась Зотова.

— Есть такое, — продолжал посмеиваться Веревкин. — При необычных обстоятельствах встретились. А простились…

— Не простились, — сказал я.

— Тоже верно, — согласился он. — Не простились, а расстались. Обстоятельства были еще необычнее.

Вел себя и разговаривал он совсем не так, как тот Веревкин — вялый, безынициативный и бестолковый вчерашний пленный. Этот, уже в гражданской одежде, был энергичный, подвижный, с быстрым, немного насмешливым взглядом. Совсем другой.

— Вы, наверное, и не Веревкин, — неожиданно сказала Зоя.

— Возможно, — легко согласился тот. — Но это не важно.

«Как это — не Веревкин? — слегка сбился с толку Рекс. — А кто тогда?»

«Неважно, — ответил я. — Будем считать, что Веревкин».

«Ладно, — согласился Рекс, но был все же озадачен. — Так он притворялся нехорошим, а на самом деле хороший?»

«Так оно и есть».

Тут выяснилось, что под видом рядового Веревкина в лагерь советских военнопленных проник наш агент, имея целью совершать диверсии на объектах, планируемых инженерными службами вермахта. Он бы действительно спец по минно-взрывному делу, и был оставлен в Псковском подполье, а впоследствии успешно залегендировался под военнопленного, не имевшего при себе документов.

— Между прочим, — ухмыльнулся он, — это было чертовски сложно.

— А наш отряд разрушил эту легенду, — сказал я.

— Вот именно.

Я пожал плечами.

Удивляться здесь нечему. Секретность работы спецслужб исходно предполагает досадные казусы и накладки: когда один агент или группа вредит другому, ибо понятия не имеет о задании последнего. Это, скажем так, неизбежные риски. Их надо принимать как данность. Как погодные явления.

Когда вагон с пленными тряхнуло, взломало, сорвало с петель дверь — у Веревкина мелькнула было мысль: остаться. Но он мгновенно понял, что сейчас ожесточенные немцы могут его пристрелить. Они палили во всех подряд. Ничего не оставалось как бежать со всеми.

— Ну, а дальнейшее понятно, — сказал он. — Мне ничего не оставалось, как вернуться в Псков. А тут как раз новые указания подоспели…

Где-то наверху решили резко активировать диверсионную работу на Псковщине — в ближнем тылу немецкой группы армий «Север», взявшей в блокаду Ленинград. Поэтому опытный мастер минно-взрывного дела в Пскове будет как раз ко двору. И мало того, нужно подобный контингент усилить. Велено было подтянуть пару-тройку взрывников из ближайших партизанских отрядов.

Таким образом, в «Ястребе» временно остался один Михалыч. Надеюсь, он подберет себе толкового помощника из состава отряда.

Это я подумал про себя. Точнее, я и Рекс. А вслух сказал:

— Какие же акции нам предстоят?

— Пока уточняется вопрос, — сказал Веревкин. — Вообще, на днях соберемся всей группой.

— Ему нужно еще документы сделать, — подала голос Анна Петровна.

— Понятно.

И далее он поощрительно заметил:

— А там, в Торошино, сработали грамотно. Четко. Если честно — не ожидал. Но что есть, то есть. А впереди у нас дела не меньше.

И он как бы между делом задал мне ряд профессиональных вопросов, не очень сложных, но устанавливающих квалификацию. Установил. С вопросами я справился.

Теперь нам с Зоей предстояло получить документы. Удостоверения личности для жителей оккупированных территорий, так называемые «аусвайсы». Естественно, меня заинтересовало, как их собираются сделать. После ухода Веревкина спросил об этом Анну Петровну.

Она усмехнулась:

— У немцев все продается, все покупается. За ихние марки можно найти все. И обязательно найдется, кто тебе это продаст.

Что верно, то верно. Денежно-кредитная система на территориях, оккупированных Третьим рейхом была странной. Черт знает, как так у нацистских финансистов получилось. То ли от чьей-то глупости, то ли от большой хитрости. Так называемая оккупационная рейхсмарка была одна на всех территориях (кроме собственно Германии и Австрии, которую австриец Гитлер, естественно, считал Германией); но при этом она была по разным курсам привязана к валютам разных стран, что порождало широчайшее поле для спекуляций. Грубо говоря, можно было дешево скупить эти марки на территории России, а потом реализовать во Франции, Бельгии, Нидерландах, где они стоили намного дороже. Отсюда и почва для коррупции, умело применяемой подпольщиками.

— Есть у нас подходы… — многозначительно промолвила хозяйка.

И решилась приоткрыть нам кое-какие секреты оперативной кухни Псковского подполья.

Нашим патриотам удалось внедрить своего человека в паспортный отдел Управления труда, организованного немцами для учета и использования рабочей силы. Девушку.

— Ольга ее зовут, — сказала Анна Петровна. — Морозова. Совсем молодая. Чуть старше вас. Очень смелая девчонка. Молодец.

Зоя слегка сдвинула брови:

— Погоди, тетя Аня… Управление труда — это ведь которое в Доме специалистов? На Ленина?

— Да. Ленина, 11. Теперь Плаунер-штрассе, пропади она пропадом.

— Ясно.

Им-то ясно, а любознательному Рексу нет.

«Хозяин, о чем они толкуют? Что-то я не понимаю».

«Я и сам не очень. Погоди, сейчас выясним».

— Товарищи женщины, — в шутку заговорил я. — Вы не забывайте, что я парень деревенский. Ваших городских штучек не знаю. Поясните!

Анна Петровна охотно пояснила.

До войны, а именно в тридцать пятом году, в Пскове был построен современнейший и комфортабельный многоквартирный дом в стиле конструктивизма. Селили там особо ценных, высококвалифицированных работников, отчего здание получило неофициальное, но устойчивое название «Дом специалистов». В крупных городах это была в те годы обычная практика, сооружать такие элитные «именные» дома: Дом старых большевиков, Дом работников искусств… Естественно, столь престижное жилье могло быть построено лишь на центральной улице. Естественно — Ленина. Прежде — Архангельской, в честь церкви Михаила Архангела, известной аж с XIV века. Ну, а немцы, захватив город, постарались переименовать советские топонимы. Так улица Ленина стала Плаунер-штрассе. А в «Доме специалистов» расположилось Управление труда.

— Теперь ясно, — сказал я.

«Ясно,» — откликнулся и Рекс.

Так вот, Ольга Морозова ухитрилась проникнуть на службу в это управление, получив доступ к информации, документам и бланкам. Ну, а всемогущая коррупция стала отличной смазкой в агентурной работе.

— Бланки удостоверений раздобудем, — уверенно заявила Зотова. — Но нужны фотографии. Это мы тоже сделаем… Тут целая операция, но сделаем.

Выяснилось, что нелегальные снимки делает старый фотограф-эстонец, который промышлял этим и при советской власти. Официальные фото-ателье работали медленно, какую-нибудь 3×4 на паспорт приходилось ждать неделями — а этот старикан на дому делал быстро и качественно. Формально трудясь в фото-кружке Дома пионеров.

— Я-то знала, — сказала Анна Петровна. — Ну и… — тут она чуть замялась, но все же признала: — Ну и мы его на крючке держали.

Фотохудожник был таким же негласным сотрудником НКВД, что и Зотова.

К нему и направились.

Понятно, что идти пешком нельзя было, на помощь пришел вездесущий шофер Коля со своей трехтонкой. С автотранспортом в городской управе было не ахти, но Анна Петровна ухитрялась прокручивать данную тему регулярно.

— А вот как с твоим псом быть?.. — озабоченно сказала она.

«Хозяин, я ни звука не издам!» — воскликнул Рекс.

«Я знаю, — сказал я. — Да им не объяснишь. Про нашего кентавра только мы с тобой знаем, никому об этом не расскажешь».

«Ясно,» — принял Рекс.

И мы решили, что проверим заодно, как действует кентавр на расстоянии.

Оказалось, действует. Хотя связь слабеет. Но все же мы могли перекликаться и через несколько километров. Рекс мне сигналил, что дома все в порядке. Вернее, в подвале. Анна Петровна не рискнула оставлять пса в комнате. А в холодном подполе ему нормально.

Рекс это и подтвердил. Расстояние несколько ослабило связь, но держали мы ее уверенно.

«Все в порядке, хозяин, — отсылал он мне. — Не волнуйся».

Я отвечал, что не волнуюсь. И вправду не волновался, но не сказать, как трогала меня эта забота, каким живым теплом она проливалась в душу, и каким смыслом наполнялись расхожие слова о том, что собака — друг человека… Это звучало во мне совсем иначе, проникая в самую сокровенную глубь.

Мой единственный настоящий друг в этом враждебном мире — собака! Вот как так повернулась судьба? А вот так и повернулась. Нет, разумеется, мои боевые соратники, и в отряде, и в подполье — это те, без кого мне не выжить, кто вошел в мои жизнь и память навсегда. Но это все-таки другое.

Друг — это тот, с кем одна душа на двоих. Кто открыт тебе весь, без остатка. Как знать, может, это вообще возможно лишь у человека с псом… Может, и так. Но подумав об этом, я испытал такую тоску по оставленным мною в Загорье Крыловым, что сам поразился. Не было со мной этого раньше. А тут вдруг нахлынуло с необычайной силой.

Это, конечно, было неспроста, но зацикливаться было некогда. И я отложил эту мысль.

Мы были у фотографа. Это старый холостяк с чудачествами, живший уединенно. Кем он теперь, при немцах числился официально, работал ли по специальности — не знаю. Впрочем, к нему, как эстонцу, немцы должны были относиться куда лояльнее.

Ясно было лишь то, что наши с Зоей фотографии он сделал нелегально. Громоздким аппаратом на штативе, со стеклянными негативами, с гигантской выдержкой в несколько минут. В течение которых надо было сидеть не двигаясь, не моргая, пристально глядя в объектив.

— Когда, Карл Янович? — спросила Анна Петровна, когда процедура, наконец, закончилась.

— Этто… — протянул он, удлиняя слова, — этто тяжелло сказать…

— Завтра, — нетерпеливо прервала она. — Давайте завтра.

— Этто будет неллегко…

— Знаю, что не просто, но вы сделайте. А я в долгу не останусь. Негативы надо будет уничтожить. Понимаете?

— Коннечно.

Назавтра не вышло, но послезавтра фотографии были готовы. А еще через день Анна Петровна принесла готовые, с подписью и печатью аусвайсы.

— Ну вот, усмехнулась она. — Теперь вы живете на законных основаниях. Правда… — тут ее лицо слегка омрачилось.

Оказывается, в Пскове немцы ввели для части населения еще так называемые «рабочие паспорта» — действительно, для учета активной рабочей силы, то есть для граждан от 14 до 65 лет. Лица этого возраста считались мобилизованными на «трудовой фронт». Данные документы также выдавались Управлением труда на Плаунер-штрассе, 11. Морозова обещала раздобыть и эти бланки, но попозже. Впрочем, большинство псковичей игнорировали грозные распоряжения немецких властей, а у тех просто не было возможности контролировать выполнение своих приказов. Живую силу, равно как и технику, беспощадно пожирал фронт. Формировались полицейские подразделения из латышей и эстонцев, которыми в Пскове и окрестностях планировалось заменить немцев, постепенно отправляемых на передовую, но этот процесс пока только развертывался.

Я не без интереса разглядывал темно-желтую картонную книжечку с надписью Personal Ausweis наверху. Все чин чином: фото, печать, подпись военного коменданта генерала Гофмана. Как Морозова ухитрилась это сделать — одному Богу ведомо. Но сделала.

Теперь предстояло включаться в активную диверсионную деятельность.

«Поработаем, Рекс?»

«Скорее бы, хозяин! Я уже устал от безделья».

Что верно, то верно. Овчарке по складу характера и физиологии необходимо постоянное движение. А Рекс вынужден был находиться в резерве. Несколько захандрил. Мне приходилось подбадривать его, вести беседы на разные темы… Пес все прекрасно понимал, сознавал, продолжал развиваться, а любознательности его я не мог надивиться. Он прямо-таки как человек хотел все знать.

И все же, несмотря на мою поддержку, вынужденное бездействие угнетало его. Он даже завел разговор такого рода:

«Хозяин, а может, ночью выйдем, пробежимся по дворам, по закоулкам? Никто же не увидит!»

«Нет, Рекс, — мягко, но решительно я закрыл тему. — Слишком большой риск. Говоришь, никто не увидит? Нет, не верю. Кто-нибудь да обязательно в окно высунется. Бессонница. Или так просто черт дернул: взял, да выглянул. Ладно, если это просто житель. А если немец? Их патрули ходят. Немец смекнет, что ты не дворняга, а овчарка. Служебный пес».

«Ну и пусть, хозяин! Они подумают — призрак. Бояться будут».

Изгиб Рексовой мысли был внезапный, однако где-то мой хвостатый друг смотрел в корень. Я это был готов признать.

Мистика войны — вещь совершенно живая. Война — то место, где люди если и не сходят с ума, то балансируют на грани. Дикое психическое перенапряжение, бесспорно, мутит рассудок, и человек готов поверить в то, что в мирное время ему даже в голову бы не пришло.

Рекс ляпнул о призраке от фонаря, толком не вдумавшись. Но моя мысль сразу крутанулась дальше. Я подумал: а ведь и верно. Вот так увидит кто-нибудь промелькнувшую в ночи не то собачью, не то волчью тень — и обалдеет. Почудилось? Нет?.. И пошла писать губерния.

То бишь, напротив: неписаные слухи потекут по головам, и без того зачумленным жизнью в неволе — искажаясь, усугубляясь… И вот уже готова легенда городских сумерек, и мурашки бегут по спинам, широко распахиваются глаза, когда какая-нибудь кумушка мелет языком с подружками:

— И-и, бабоньки, что говорят-то! Это, говорят, какой-то волчий дух. Война-то всколыхнула все, из лесов нежить разная повылезла. Раньше-то она сидела в том берендеевом царстве, а теперь все кувырком пошло, ну и сразу она тут как тут…

Кумушки наверняка слушали это, разинув рты и выпуча глаза. Все таинственно-жуткое мгновенно липнет к человеческим душам.

Тут я вспомнил славную историю о призраке Брестской крепости — «фрау мит автомат», как говорили немцы. Когда отгремели бои, фронт укатился на восток — среди давно мертвых развалин цитадели, бастионов и фортов якобы вдруг возникала, точно ниоткуда, ужасного вида женщина, как дух мщения и смерти, открывала меткий огонь из трофейного автомата по патрулям или первому попавшемуся немцу — и так же внезапно исчезала в никуда.

Предание о «фрау автомат» очень устойчивое, несмотря на отсутствие каких-либо фактических подтверждений. Миф из уст в уста. Видимо, это тот случай, когда нет дыма без огня. Вполне возможно, вдова погибшего советского командира, потерявшая детей и мужа, в жизни которой не осталась ничего, кроме ненависти к убийцам. Эта женщина реально была и стреляла, а прочее дополнило больное от войны воображение.

Я вспомнил это, Рекс уловил, заинтересовался, и я поделился с ним. Он воскликнул:

«Так мы тоже такое сочиним! Призрак волка — это как будет по-немецки?»

«Вольфгейст, — сказал я. — Но не надо. У нас задачи важнее».

Рекс сделал то, что в переводе на человеческий язык значило бы: вздохнул. А у собак это особое движение души.

«Жаль. Но как скажешь, хозяин».

«Так и скажу, брат. Ждем».

Ждать было нелегко. Но пока мы в резерве.

Понимала и Анна Петровна, что бездействие для нас тяжко. Но в действиях подполья приходилось увязывать слишком много концов многими людьми.

В принципе, мы с Зоей, имевшие какие-никакие документы, могли покидать конспиративную квартиру. Но я без Рекса не хотел. А Зою уже начали использовать как связную.

Однажды вечером она долго не возвращалась. Анна Петровна начала нервничать, хотя старалась вида не подать. Сидела, что-то штопала, какой-то халат, что ли. Мы с Рексом, признаться, тоже были в напряжении.

Вдруг пес встрепенулся. Все же он ловил шумы, звуки, запахи первым. И тут же включился наш кентавр.

Мы угадали, что кто-то уверенно идет по коридору. К нашей двери.

Секунда — и в дверь крепко треснули кулаком. Мужской голос громко потребовал:

— Откройте! Полиция.