Кентавр сработал как из пушки.

Я не успел понять как — бешеная вспышка силы подбросила меня, и хоть не до мыслей мне было, но одна сверкнула звездой: «Прогресс! Раньше такого не было».

Немец, увидев меня, замешкался. Его залихорадило: в кого стрелять? В пса или человека⁈

Это доля секунды. Но она решила все.

Рекс не то, что прыгнул. Он взлетел. И он «в кентавре» обретал свойства, ранее неведомые. Мог мчаться и атаковать как самолет-перехватчик.

Немец дернулся туда-сюда — и Рекс в прыжке перехватил его руку с пистолетом.

От удара двухпудовой ракеты враг полетел на снег. Выронил оружие. И тут же подоспел я.

А через секунду и прочие. В руке Ярченко был НР-40.

Боец сунул клинок к самым глазам немца, страшным шепотом требуя:

— Силянс! Силянс! — в горячке, видно, спутав французский язык с немецким.

— Лайзе! — поправил Никонов.

Но пленник, похоже, не собирался выполнять команды. Напротив, разинул рот, чтобы заорать. И мгновенно и ловко сержант заткнул ему глотку кляпом. То есть перчаткой. Надежно. Языком вытолкнуть ее немец не мог, а руки были прочно заблокированы.

Сильно дыша носом, он уставился на нас. Во взгляде путались страх и ярость.

Внешне он был прямо эталон арийца — голубоглазый блондин с четкими, твердыми чертами лица. Это было видно даже несмотря на безобразно заткнутый кляпом рот. И на то, что эта арийская внешность была искажена испугом, бешенством и прочими сопутствующими чувствами. Но бешенство остывало, а страх нарастал. Обер-лейтенант (я определил по погонам) с каждой секундой осознавал, что он влип более, чем крепко.

Плюс к тому Рекс грамотно давил ему на психику, скалясь и угрожающе ворча.

— Лайзе, — негромко повторил Никонов и выдернул кляп.

Немецким он владел не особо, но на данном уровне годилось. Тихо, но внятно он потребовал рассказать, как можно незаметно проникнуть на территорию станции.

Обер-лейтенант смотрел безумным взглядом. Страх терзал его, но арийское воспитание, ненависть к «недочеловекам» не отпускали. Скривив губы, он не сказал, а прямо-таки выплюнул оскорбление:

— Унтерменш…

Меня это не обидело — много чести обижаться на поганого нациста. Но и оставлять его скотство безнаказанным тоже нельзя.

Тут во мне сработал Михаил Суворов — поисковик и реконструктор, много знающий о методах эффективных допросов. Несомненно, знали о том и мои коллеги-разведчики. Но я успел первым.

Я сунул немцу в пасть свою рукавицу, а в галифе повыше колена воткнул свой НР-40 — на диверсионный выход им меня снабдило руководство.

Немец взвыл, насколько позволял кляп. А я еще и шевельнул клинок в неглубокой ране.

— Сейчас заговорит, — сказал я.

И выдернул рукавицу.

— Шпрехт, — велел сержант.

В самом деле сработало. Уберменш сдулся. Нервно кривясь, он стал отвечать на интересовавшие нас вопросы. Сказал, как лучше проникнуть на станцию. Ответил на вопрос о системе охраны. А главное — сообщил, что часа через полтора в Торошино прибывает эшелон с горючим.

Вот что нож животворящий делает!

Никонов удовлетворенно кивнул. Видимо, такой информации и ожидал. На это и нацеливало наш отряд вышестоящее командование. Не знаю уж, Генштаб или НКВД. А впрочем, и то и другое подчинено ГКО и работают в одной упряжке.

Сержант свел брови — размышлял секунду.

— Так, понятно, — сказал он. — Похоже, не врет. Ладно. Действуем.

Не знаю, понял обер-лейтенант эти слова, или угадал интонацию — но в любом случае смекнул, что пришел его смертный час. Это подхлестнуло его — и честно говоря, ребята оплошали.

Сильнейшим рывком немец выскользнул из рук бойцов. Ударом ноги в грудь отбросил Бояринцева. Вывернулся и бросился бежать.

Рекс метнулся за ним, но еще быстрее оказался Ярченко. И пущенный им нож. Сверкнув в сумерках лезвием, НР-40 вонзился в спину немца точно под левую лопатку.

Тот выгнулся дугой вперед, по инерции сделал еще шаг, два…

«Рекс, назад,» — скомандовал я.

Немец рухнул, еще дергаясь, но Ярченко уже был рядом с ним. И дерганья прекратились.

Бояринцев встал, морщась, растирая грудь рукой.

— Ты как? — спросил Никонов.

— Нормально, — твердо ответил тот.

Труп оттащили в сторону, спрятали за елями. Потом найдут, конечно, но это уже не важно. «Парабеллум» забрали. Пригодится.

— По этой тропе, — скомандовал сержант. — Там вагоны отстаиваются, можно проскользнуть незаметно… Крылов, Веревкин! Ну вот и вы в главных ролях. Надо справиться.

— Сделаем, — сказал я, чувствуя, как Рекс без всяких напоминаний «подключился» ко мне плотно. Работаем.

Минут через десять мы были близ отстойника, где стоят в резерве вагоны. Отсюда в самом деле можно проникнуть на станцию незаметно, однако в темноте сделать это было надежнее. А главное — необходимо дождаться ожидаемого эшелона. Очевидно, он являет собой стратегический резерв вермахта.

И мы вынуждены были еще померзнуть в зарослях. Лучше всего был Рексу: его пушистая природная шуба грела куда лучше, чем наше обмундирование.

Впрочем, ожидать долго не пришлось. Стемнело быстро.

— Ну, пора, — велел Никонов. — Лаврентьев!

— Я.

— Дай Крылову свой автомат.

Приказ наверняка пришелся Лаврентьеву не по душе, но это приказ. Разведчик беспрекословно снял трофейный МП-38, отдал мне. Взял карабин. Веревкин остался со своей «мосинкой».

Пошли. Рекс остался с ребятами, но «режим кентавра» работал безупречно. Связь, энергетическая поддержка — все как надо.

У деревянного домика — сарайчика для хранения инструментов — остановились.

— Осмотримся, — шепнул я.

— Да, — шепот Веревкина.

«Рекс, что скажешь?»

«Как будто в норме, хозяин».

Я вник в обстановку. Вслушался нашим совместным слухом, прочувствовал все совместным чутьем. Безошибочно понял: отсюда плохо контролировать ситуацию.

— Эй, Серафим, — шепнул я. — Будь тут. Я быстро смотаюсь, проверю.

— Хорошо, — отшепнул он. — Жду.

Я двинул вправо. Состав был длинный, обходить неразумно. Я нырнул под вагон. Здесь сильно несло креозотом, и то ли керосином, то ли солярой — но ничего. Терпимо.

«Рекс?»

«Нормально, хозяин. Только…»

Тут пес как будто запнулся.

«Что — только?»

«Только Веревкин… Мне отсюда не видно. Но, по-моему, он сбежал».

Меня это как обухом по голове хлопнуло.

«Как сбежал⁈»

В одно мгновенье я вынырнул обратно.

Точно, Веревкина возле сарая не было. А все взрывные принадлежности и даже винтовка — аккуратно сложены возле дощатой стенки.

Я метнулся туда. Ломать голову над загадкой времени не было. Даже если он побежал сдаваться немцам — не о нем думать надо. Надо выполнить задание!

Хоть ценой жизни.

И я бросился выполнять…

…Все вышло вроде бы как нельзя лучше. И действовал я на станции в темпе урагана, все на предельно обостренных восприятиях, реакциях и скоростях. Ну и понятно, что расход энергии страшенный. До ребят и Рекса я добежал — и испытал огромную усталость, несмотря на восторг при виде пылающего до небес пространства.

— А где Веревкин⁈ — первым делом воскликнул Никонов, увидав на мне карабин помимо автомата.

— Исчез, — я не удержался, черпанул ладонью снег, глотнул немного — так-то кажется, сугроб сожрал бы, но нельзя.

Уж на что выдержанный Никонов, но и он оторопел:

— Подожди. Как так⁈

— Да вот так. Очень странно.

И рассказал об оставленных взрывчатых материалах и винтовке.

— Вот гад, — воскликнул Тимохин. — Обратно к немцам, что ли рванул? В плену медом намазано было?

Я пожал плечами:

— Если так, не стал бы оставлять боеприпасы. Да и уж давно бы шухер поднял. Извините за выражение. Нет, похоже, слинял по-тихому. В неизвестность. Обратно извините.

— На самом деле странно… — пробормотал сержант.

Но он прекрасно понимал, что необходима срочная ретирада.

— Ладно, это другой вопрос. Отходим.

«Рекс, ты был прав. Темная личность оказался этот Веревкин».

«Я чувствовал. Что-то в нем… Не знаю, как сказать».

«Согласен. Но это потом. Сейчас не до него».

Что верно, то верно — сейчас необходимо было как можно скорей удалиться от места акции. Что мы и поспешили сделать.

Это удалось успешно, но это было даже не полдела. Теперь стояла задача добраться до отряда, а рассчитывать на автотранспорт уже не приходилось. И мы двинулись пешим порядком, экономя припасы.

Движение по кромешным лесным глубинам безопасно с оперативно-тактической точки зрения: никаким немцам не забраться в этакие дебри. Но само движение, понятно, многотрудное предприятие, даже при том, что снежный покров пока невелик. И я подумал о том, что в декабре — январе такое скрытое передвижение станет почти невозможным.

Впрочем, данная мысль порхнула мельком. Не надо представлять неприятностей, которые еще не произошли — давняя мудрость. Равно, и про несбывшиеся приятности мечтать не стоит. Думать надо о насущных проблемах.

В исчезновении Веревкина действительно есть нечто необъяснимое. Непохоже, чтобы он сбежал обратно к немцам. Тогда куда? Сам по себе, в оккупированный Псков? По факту так. Но зачем, какова цель — она, бесспорно, есть, эта цель. И что-то мне подсказывало, что я еще столкнусь и с самим Веревкиным, и с его мотивами.

Но это все же дело будущего. А сейчас мы шли, и я уверенно отмечал четкую работу «кентавра»: казалось, я вижу, слышу, чую все в радиусе более пяти километров. И оба мы — и Рекс, и я — чувствовали, как подзаряжаемся от окружающего мира.

Продукты приходилось жестко экономить. Впрочем, идти нам было не тысячу верст. На резервах организма и слабом рационе дотянуть было можно. Выданный Тарасовым первитин раскупоривать не стали: не крайний случай. Дойдем и так.

Рекс подкреплялся дичью, которую мог добыть. А однажды приволок в общий котел куропатку размером с голубя, изумив всех.

— Ну а вы как думали, — сказал я. — Пес у меня — находка, а не пес. Золотой самородок.

Смех смехом, а Рекс действительно стал общим любимцем. И Никонов давно уже забыл свое неудовольствие. Даже признавал вслух:

— Ну, самородок-не самородок, а в рейде сильное подспорье, ничего не скажешь.

— Да что ты, Валера! — возражал Тимохин (спецназовцы при железной дисциплине между собой общались запросто, без чинов-званий). — Ты где встречал еще такого пса? Он и вправду какой-то этот… собачий Капабланка. Нет ты смотри: птицу поймал и всем принес! Ну это разве не разум у него⁈

Мы с Рексом лишь лукаво пересмеивались: это вы и четверти всего не знаете, ребята!..

Куропатка хоть и птичка-невеличка, но тоже калории. Дальняя родня курице — потому из нее сделали жидковатый бульон по полкружки на брата, а тушку обглодали до косточек.

В общем, дошли без больших проблем, преодолев текущие. Встретили нас… ну не скажу: как римских триумфаторов, но с глубочайшим почтением. Известие о нашем успехе по радио достигло уже отряда.

Мы утолили голод, отоспались, отлежались, отдохнули. А через сутки отряд вывели на торжественное построение.

В полномочиях нашего отрядного начальства было объявить благодарность. Что и было сделано. Лично для меня — уже вторая. Что касается наград более весомых, то Пашков перед строем сообщил: представления на отличившихся уйдут по инстанциям.

Тут он вроде бы еще что-то хотел сказать, но осадил себя. Мне показалось, чуть было не сказал: «…а уж там, наверху, будут решать…» Но спохватился, сочтя это некорректным.

Можно его понять. Я-то прекрасно знаю, как такое бывает. Начальство любит «срезать» статус награды — дабы показать, что оно, начальство, не даром свой хлеб ест. Представят человека к ордену Ленина — снизят до Красного Знамени. Представят к «Знамени» — подрежут до «Знака Почета», если в мирное время, или до «Красной Звезды» во время войны… И так дальше в том же духе.

Вот Пашков и притормозил себя на полуслове. Что, по сути, верно. Ну, а кто как понял командира, тот так и понял. У меня в душе поселилось приятное ожидание награды. Но я себя этим не волновал. Будь, что будет.

Потекли будни. Наш личный состав уверенно разрастался. Агентурная и пропагандная работа приносила плоды. Слухи о партизанском отряде «За Родину!» расползались по окрестностям. Безусловно — если не знали, то догадывались о нас немецкие власти. Наши диверсии — дерзкие и болезненные для оккупантов — вот они, налицо. И германские власти, военные и полицейские — наверняка уже искали ходы к борьбе с нашим отрядом.

Но пока это было у них на уровне «иди туда, не знаю куда». А неуловимое для врагов «сарафанное радио» передавало информацию куда точнее. Люди вроде седобородого старосты — они свое дело делали. И жители снабжали нас необходимыми ресурсами, и молодежь, да и не очень молодежь, а все, кто не хотел мириться с отвратным немецким «орднунгом», кто не терпел оккупантов над собой — все они стремились к нам.

И вот уже наш окруженный непролазными лесами, болотами лагерь стал нам тесен. В землянки вынуждены были набиваться до того, что там не повернуться… Словом, базу надо было расширять. Имеющуюся мы начали перерастать.

А я, помимо всего прочего, не забывал о предательстве отряда «За Родину!» зимой 1942 года. Помнил о том, что мне надо разыскать этого предателя. Что он, возможно, уже здесь. Что этот человек может быть как мужчиной, так и женщиной. Что поначалу он вовсе не собирался предавать. И был самым обычным партизаном, твердо желающим сражаться с захватчиками. И сражавшимся. Храбро, искренне, беспощадно к врагам. Но обстоятельства повернулись трагически. Его поставили перед выбором: или сдай отряд, или уничтожим всю твою семью. Могло такое быть? Да запросто. Не дай Бог такое пережить. Никто не сможет поручиться за себя: как бы он повел себя в данной ситуации…

Думал я об этом, не упуская прочих вариантов. Что предателем может оказаться кто-то из бывших пленных. Или, что предатель в самом деле предатель, ненавидящий Советскую власть. И он проник в отряд либо по заданию немецких спецслужб, либо по велению черной души. И теперь уже здесь, среди нас. Рядом, плечом к плечу. Ест из одного котелка, спит в одной землянке с теми, к кому питает лютую злобу. Но вынужден притворяться. Улыбаться нам, демонстрировать дружелюбие. И наши ребята не знают, какая страшная гадина существует бок о бок с нами…

И я часто вспоминал Веревкина. Задал он мне загадку. Действительно — зачем ему так странно бежать? Меня он не сдал. Хотел бы это сделать — сделал бы за минуту. Нет. У него был какой-то свой план, своя цель, непохожая на предательство.

В этом мне тоже предстоит разобраться.

Пока ответов не было. С Рексом мы дружно эту тему ворочали и так, и этак, но не находили ничего.

«Ты знаешь, — говорил он, — я стараюсь угадать того, кто боится. Или весь спрятался, ушел в себя. Вот Веревкин был такой. Я это чувствую».

«Это не обязательно враг, — рассуждал я. — Может ведь просто человек скрытный. Пережил много такого, о чем ни он сам вспоминать не хочет, ни обсуждать с кем-то. Война ведь!»

«Понимаю, хозяин. Жизнь сложная вещь».

Так шли дни и недели. Зима прочно взял свое. В минно-взрывном подразделении мы вновь остались вдвоем с Михалычем. Но чутье подсказывало мне, что близок день, когда мне предстоит очередное спецзадание. Я постепенно, но уверенно приобретал специализацию разведчика.

И вот этот день настал. Меня вызвал командир.

То есть, точнее будет сказать — это вновь был дуэт: командир и комиссар. Пашков и Денисов.

Разговор был короткий, без предисловий.

— Крылов, — сказал командир. — Мы тут посоветовались и решили…

Задание касалось не меня одного. Меня и Зои. Нам предстояло вернуться в Псков и легализоваться там под видом жителей оккупированного города. Вновь под руководством Зоиной тетки Анны Петровны.

Я не задавал вопросы, понимая, что сейчас это ни к чему. Сейчас мне надо слушать и выполнять.

Мы вновь должны с ней пересечься на том же месте, где расстались. Вновь она будет в командировке. На той же трехтонке ЗИС-5, с тем же надежным шофером.

— Риск есть, — добавил Денисов, — но куда же сейчас без риска…

Старший лейтенант с неудовольствием покосился на комиссара. Считал, видно, что эти слова лишние. Правильные, но лишние.

Вообще не нужно было слов, кроме приказа. А он таков: маршрут через лес примерно на то место, где когда-то мы высадились по пути в Порхов. А теперь обратный рейс. Сотрудница управы в качестве экспедитора возит разные грузы. Нормально. Они с водителем подхватывают нас и везут в Псков.

— Задача понятна? — спросил Пашков.

— Так точно.

— Вопросы?

— Рекс, — сказал я.

— Никаких Рексов, — нахмурился командир. — Здесь останется.

Ага, как же. Останется он…

Но спорить я, естественно, не стал. А с Рексом «поговорили» по-своему. Когда мы с Зоей отправимся через лес, он незаметно покинет лагерь, сопроводит нас. В машину я его подсажу.

Конечно, это нарушение приказа, но я мысленно оправдал себя «разумной инициативой». Про нашего кентавра начальству не объяснишь, а без него эффективность действий упадет вполовину.

Затемно отправились. Рекс ускользнул из лагеря незаметно, и теперь шел параллельным курсом. Кентавр наш работал отлично, я ориентировался в темноте не хуже филина.

Зоя в городском пальтишке поеживалась от холода:

— Скорее бы! Не терпится. У тетушки отогреемся. Чаю целый самовар выпью.

Я вспомнил самовар, с помощью которого мы отправили на тот свет подонка-шантажиста:

— Если не протекает…

Встреча произошла совершенно четко: ЗИС с тентованным кузовом уже ожидал нас в условленном месте, пофыркивал, трясся на холостом ходу.

— Тетя Аня! — взвизгнула от радости Зоя, бросаясь к родственнице.

Женщины обнялись, чуть не прослезились. Меня Анна Петровна тоже приветствовала тепло:

— Здравствуй, Егор. Ну, вот и снова свиделись… Давайте, ребята, быстро в кузов, там ваш плацкарт, — она засмеялась.

Кузов был полон мешками с мукой и крупами, опять же уложенными так, что можно спрятаться.

«Рекс, — просигналил я, — ты готов?»

«Здесь, хозяин».

Я подождал, когда Анна Петровна сядет в кабину. Мотор взревел, водитель со скрежетом воткнул скорость, тронулся с места…

«Рекс!»

И через пару секунд пес влетел через задний борт в не успевший разогнаться грузовик.

Зоя так и ахнула:

— Егор! Это твой Рекс, что ли?

— Теперь наш, — улыбнулся я.

Вскоре Зою сморило. Ежась, стараясь согреться, она задремала. Рекс пристроился к ней, а нормальная температура у собак — порядка 38 градусов… Вот и живая грелка.

Я тоже постепенно задремал. Вынырнул из дремы, не столько чувствами, сколько инстинктом угадав, что подъезжаем к Пскову. Рекс тоже поднял голову. Зоя мирно спала.

Одна мысль на двоих посетила нас с Рексом:

«А что, если контрольный пост?..»

И не успели мы подумать так, как грузовик стал подворачивать вправо, прижимаясь к обочине. Затормозил. И раздался резкий голос:

— Halt! Legen Sie die Dokumente.