Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: есть указание сверху.

Денисов покосился на Пашкова:

— Вы, товарищ командир, как человек военный, лучше изложите…

Тот не стал впустую скромничать:

— Хорошо. Смотрите, товарищи. Нам дано очень ответственное задание. Необходимо вывести из строя целую железнодорожную станцию. Какую именно — пока о том умолчу. Скажу, что это не близко. Но это другой вопрос. На первом месте сейчас вопрос технический. Вся та взрывная техника, что у нас есть — мы сможем с ней взорвать станцию? Не самую большую. Но и не маленькую. Не спешите с ответом, — предупредил он. — Подумайте.

Михалыч добросовестно задумался.

— Ну, допустим, да, — изрек, наконец, он. — Взрыватели замедленного действия имеются. Они-то сработают. Но чтобы их быстро установить, включить, быстро скрыться, и чтобы никто при этом не заметил… Это сложно.

— Но возможно? — с напором спросил Пашков.

— Если быстро все сделать…

— Значит, мы сделать обязаны, — заключил старший лейтенант. — Как можно быстрее. Готовьте оборудование.

Почти весь день наша команда: Михалыч, я, Веревкин — занимались проверкой и снаряжением мин, взрывателей, рюкзаков, их креплений — все понимали, что тащить придется изрядный груз, и неизвестно на какое расстояние. И что в целом задача не просто сложная, а сверхсложная. И что ее надо решить. Без вариантов, без оговорок. Решить или умереть. Тогда оправдают. С мертвых спроса нет.

Но я никак не собирался становиться мертвым. Я сознавал, что даже не подступился к своей главной задаче здесь. Что все происходящее, включая подрыв станции — это все необходимо, но всего лишь приближение к тому, ради чего я здесь.

Ближе к вечеру к нам в землянку неожиданно нагрянул Пашков. Придирчиво осмотрел результаты наших приготовлений. Остался доволен, хотя вида и не подал. Но я заметил.

— Ладно, — сказал старший начальник. — По делу: выход завтра до рассвета. Тогда узнаете маршрут и цель задания. Сейчас отдыхать.

И сделал крохотную паузу перед тем, как сказать:

— Пойдут Крылов и Веревкин.

Что вызвало волну — нет, даже взрыв возмущения Михалыча:

— Как⁈ Я не понял. Это что же мне опять отсиживаться? Это почему, допустим⁈

— Вы слишком ценный кадр, Воронов, — невозмутимо заметил старший лейтенант. — Мы пока не можем вами рисковать.

Классическая «лесть оппоненту» — прием, известный со времен античных ораторов. Но Михалыча это не утешило.

— Ага… Настолько ценный, что его не используют! — бунтовал он. — Держут под замком, так, что ли? В бабкином сундуке. Тогда где тут смысл-то⁈

Логика в словах старшего минера, бесспорно, была. Однако и у командира свой резон имелся. Правда, он его не раскрывал.

Но я угадал.

Если старшим группы назначен Никонов — а это наверняка так — то он, должно быть, категорически заявил, что в качестве минера с ним отправится Крылов. Дальнейшие же умозаключения совсем простые: отпускать обоих надежных спецов нельзя, а Веревкин пусть идет вторым номером на подхвате. Заодно посмотрим, чего он стоит.

— На ваш век войны хватит, Воронов, — внушительно говорил Пашков, — не сомневайтесь даже. А пока так. Приказы не обсуждаются — понимаете, надеюсь?

— Чего ж тут не понять…

— Вот так. И вообще, бросайте эту вольницу: хочу, не хочу… Мы регулярная часть Красной армии. Специфическая, да. С особыми задачами. Но дисциплина и субординация такие же, как везде. Все ясно?

— Так точно…

— Выполнять. Отбой! Крылов, Веревкин — подъем в четыре ноль-ноль.

Я давно уже ощущал беспокойный ропот Рекса, но осадил его командой:

«Тихо, брат. Чуть позже».

Ему я соорудил вполне уютный шалашик из хвойных ветвей, с хвойной же подстилкой. Для пса — в самый раз. Там он и обретался, и мы с ним постоянно беседовали вечерами: я в землянке, он в шалаше — на разные интересные темы.

А сейчас я вмиг прикинул: Никонов ведь настоял на том, чтобы в рейд шел я — потому, что он, не зная того, имел дело не просто с Крыловым, а с «кентавром». Нашей с Рексом боевой био-машиной. А завтра мне предстояло идти одному.

Теперь же надо было объяснить это своему другу.

«Рекс, дружище… Ты же понял: в этот рейд нам двоим нельзя».

Пауза. Но вот здравый ответ:

«Да, хозяин. Конечно, понимаю. Но я постараюсь и отсюда быть с тобой на связи. Чтобы наш кентавр работал».

У меня аж потеплело в сердце. Я бы даже сказал — розы там расцвели.

«Давай попробуем, — согласился я. — Эксперимент».

«Эксперимент… — подумал Рекс, — это проверка?»

«В том числе».

Точность формулировок — для меня святое. Не могу я соглашаться с шаткими истинами.

«То есть, это не совсем одно и то же?»

«Именно так. Эксперимент — больше, чем проверка…»

И постарался донести до пса тонкости понятий. Рекс — молодец, конечно, он все хватал на лету, все понимал:

«Ясно. Значит, проведем эксперимент».

«Да».

Рекс мысленно поворчал. И молвил:

«Хозяин, мне Веревкин не нравится».

«Почему?»

«Темный он какой-то. Закрытый. И как будто боится чего-то».

Я мысленно нахмурился. Чутью Рекса я доверял абсолютно.

«Учту, — сказал я. — Буду за ним приглядывать. Все, брат, спать».

«Спокойной ночи, хозяин».

Сон нашего кентавра — тоже феномен. Мы взаимно погружали друг друга в очень глубокий, целебный сон, прибавляющий нам сил. Оба впитывали энергию природы. Родного русского леса. Правда, чем прочнее наступала зима, тем труднее было это сделать — но все же прилив сил был. Через четыре-пять часов такого сна я вскакивал заряженный по «не могу», чувствуя, что готов согнуть весь мир в дугу.

Ну и сейчас в четыре утра проснулся бодрый, ясный, услыхал от Рекса:

«Доброе утро, хозяин!» — ответил тем же. Растолкал Веревкина:

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Залихватская бодрость распирала меня, хотелось шутить, даже дурачиться.

— Слушай, — внезапно осенился я, — а как тебя зовут?

Веревкин был настолько невзрачный тип, что мне до сих пор не поинтересовался его именем. А может, он и говорил, да я забыл.

— Меня-то? — он вяло собирался, никак не отреагировав на «графа». — Серафим.

— Шестикрылый?

— Чего?..

— Нет, ничего. Имя, говорю, красивое.

— Да у нас пол-деревни такие. Януарий, да Гермоген, да Каллистрат…

Староверы какие-нибудь — подумал я, но вникать не стал. Спросил Рекса:

«Не врет, как считаешь?»

«Не похоже».

Ну и ладно — решил я. Серафим, так Серафим.

— Готов, херувим? — беззлобно понизил я его в ангельском чине. Но он, видно, этого не понял.

— Готов…

«Рекс, бывай! Скоро увидимся».

«Давай, хозяин! Я всегда буду стараться с тобой быть. Всегда. Каждую минуту. Как получится, но изо всех сил!»

«Верю, брат. Я тоже. Ну, жди, я пошел. Долгие проводы ни к чему. А связь будем держать по возможности».

И мы с Веревкиным пошли, таща взрывное оборудование. Сбор как всегда — у медпункта. Бодрствовал и доктор Тарасов, давал наставления и снабжал препаратами:

— Обезболивающее… А вот это таблетки для бодрости, — он вручил Никонову какую-то трубочку. — Но это на крайний случай. Совсем на крайний.

— Трофейные? — спросил Никонов, разглядывая упаковку. — Что, марафет какой-то?

— Ну… — замялся медик, — в известной мере. Но если не злоупотреблять, то ничего. А бодрость духа поднимет. Но повторю: на самый крайний случай. Немцы уже лет пять как это делают. Фирма «Теммлер Верке».

— Ладно, — Никонов огляделся. — Все в сборе? Проверить снаряжение!

Проверили. Все на месте. Взрывные материалы, оружие, продукты, медикаменты.

— Вперед.

«Рекс,» — позвал я.

«На связи, хозяин».

Пошли. Семь человек. Никонов — старший. Бойцы Тимохин, Ярченко, Лаврентьев, Бояринцев. И мы с Веревкиным.

— Крылов, — как бы полушутя заметил Никонов, — ты в лесу в своей стихии. Пойдешь в авангарде?

— Как прикажете. Только какой курс?

— Северо-северо-запад.

Кентавр здесь еще работал. Посыл Рекса, обострявший мои чувства, позволявший ориентироваться в темноте, вел меня уверенно, а за мной и остальных. Хотя…

Хотя я чувствовал, как с расстоянием связь слабела. И это было так грустно — как бывает, когда надолго покидаешь родной дом. Но что же делать…

И вдруг я ощутил мощный внутренний всплеск. Кентавр встрепенулся.

В первый миг я не понял, но тут же сообразил: моя эмоция сорвала Рекса с места. Он не выдержал. Бросился вдогонку.

«Хозяин! Я с тобой. Не оставлю тебя!»

Я даже не успел выругать его. Теперь уж ничего не поделать. И прятаться нет смысла.

Рекс летел через темный лес стрелой — все видя, все замечая, все слыша. Он нагонял нас стремительно, а я грешным делом чуть замедлил темп движения.

Вдруг один из бойцов — Ярченко вроде бы — насторожился:

— Командир. Звук сзади. Кто-то бежит.

На что был ко всему готов Никонов, но и он удивился:

— Да кто… — и осекся, потому что сам услыхал.

Я вмиг вмешался:

— Ребята, это пес мой, должно быть. Рекс. Не выдержал.

Никонов матюкнулся:

— Да это что за цирк шапито⁈ Гони его, своего пса, к чертовой матери.

— Товарищ сержант госбезопасности, — заговорил я официальным языком, — разрешите доложить…

И так убедительно, даже страстно сумел объяснить, что Рекс — пес совершенно особенный, что он нам пригодится, что он на вес золота… — что командир группы проникся моим красноречием. А может, и вправду подумал, что хорошая служебная собака в рейде только в плюс.

Словом, не знаю, что там сомкнулось-включилось в голове у него, но без большой охоты он все же сказал:

— Ладно. Под твою ответственность. Но смотри, станет помехой — придется пристрелить.

«Хозяин, зачем он так говорит?» — огорчился Рекс.

«Война, Рекс. Не шутки. Но мы помехой не станем».

«Конечно».

— Ладно, — сказал Никонов. — Раз уж остановились, слушай мою команду.

И раскрыл суть задания.

Нам необходимо вывести из строя железнодорожную станцию Торошино. Это километров тридцать северо-восточнее Пскова. Если сделаем это, парализуем логистику противника надолго. Задание сложное, но не менее сложно добраться туда. Расстояние большое.

Сержант поделился оперативной информацией:

— По агентурным сведениям, в Тимошкино расположилась немецкая автоколонна. Наша задача: угнать один грузовик. Проселочными дорогами выйти на Торошино. Пока темно, должны успеть. Не разглядят. Главное — завладеть машиной. Вперед!

Вскоре были в Тимошкино. Заснеженная деревня спала, а на окраине, у бывших колхозных конюшен, стояли пять грузовых машин с тентованными кузовами. Два здоровых «Мерседеса» L-4500 и три «Блитца» поменьше. И прохаживался, ежась от мороза, часовой с поднятым воротом шинели, с каким-то самодельным тюрбаном на башке. Униформа вермахта не предполагала нормальных зимних головных уборов — необъяснимое легкомыслие при планах воевать с Россией.

— Товарищ сержант, — шепнул я. — Рекс его уберет. Тот даже не пикнет.

— Кого? — странным тоном спросил Никонов. — Часового?

— Да, — и беззвучно велел:

«Рекс, сюда!»

Пес мгновенно оказался рядом:

«Я здесь».

Командир группы все еще недоумевал. Похоже, он все не мог поверить в возможности нашей овчарки.

«Я сейчас скомандую,» — предупредил я.

«Понял, хозяин».

— Взять, Рекс, — едва слышно сказал я и хлопнул пса по холке.

Тот рванул, как выстрел. По дуге зашел на немца сзади. Несся бесшумно, точно призрак, прямо летя над снежной целиной. Зрелище, завораживающее свирепой красотой.

Пес прыгнул почти на голову врага — и клыками полоснул ему шею слева.

Немец взмахнул руками, упал, вскочил — но на колени, подняться дальше, видать, не смог. Схватился левой рукой за шею.

Из рваной раны между пальцами хлестнул фонтан крови, в ночи, на белом снегу показавшейся черной, как нефть. Не знаю, распорол ли ему Рекс вместе с артерией и голосовые связки — но он дергался и силился встать молча.

И Никонов рванул вперед молча. И мы все вслед за ним.

В его руке блеснуло лезвие.

Нож разведчика. НР-40. Со свирепой силой сержант ударил врага в шею, точно под затылок. Мощное лезвие перерубило позвоночный столб. Немец упал ничком, так не издав ни звука.

— Бояринцев! — обернувшись, яростным шепотом велел сержант. — Проверь машины. Лучше «Блитц». Запустим?

Боец сунулся в кабину одного «Опеля», под рулевую колонку. Должно быть, выдернул провода зажигания, чтобы замкнуть накоротко.

— Есть искра! — столь же отчаянным шепотом-криком отозвался он.

И мы по команде Никонова принялись выводить из строя прочие грузовики. Лезли под капоты, беспощадно выдирали провода из свеч, из трамблеров, обрывали все шланги, что можно было оборвать. Бросились к «Опелю» — Бояринцев и Никонов в кабину, остальные в кузов. Я подсадил Рекса. Туда же кинули карабин погибшего немца — кто знает, где и как это может пригодиться.

Взревел мотор, машина рванула вперед. На холодном моторе, конечно, так делать не рекомендуется, но нам-то авто нужно было часа на два-три, а дальше — черт с ним.

Бояринцев погнал как мог быстро, но аккуратно — чтобы и холодный двигатель не захлебнулся, но и чтобы оторваться по максимуму. Я услышал, как под колесами прогрохотали доски какого-то моста. Не знаю, спохватились ли немцы, стреляли нам вдогон, пытались преследовать… Может, и пытались, но я ничего не увидел, не услыхал. Мотор прогрелся, теперь Бояринцев гнал, не щадя движка и ходовой части.

Нас в кузове нещадно мотало. Я обхватил Рекса, придерживал его, не забыв поощрить:

«Ты молодец! Просто молодец. Настоящий разведчик-диверсант».

«Я старался, хозяин».

«Вижу. Теперь ты точно заслужил авторитет».

Разведчик Лаврентьев как будто подслушал наш мысленный диалог:

— А пес-то у тебя на самом деле того… Ученый!

— Я и учил, — со скромной гордостью заявил я.

— Он впрямь как будто соображает.

Мы с Рексом, не сговариваясь, мысленно рассмеялись.

«Хозяин, он не может представить пса, который умеет думать…»

«Ну и неважно. Главное, мы представляем. И делаем свое дело».

Лаврентьев и Тимохин заговорили о возможностях животных, собак в частности. Они не спорили, а вспоминали случаи из жизни, служебной практики, подтверждавшие собачьи смекалку, преданность и прочие позитивы.

Рекс, слушая все это, махнул хвостом, задев меня по ноге:

«Все правильно говорят. Но полностью всего не знают…»

Я дружески потрепал его по загривку:

«И не поверят, если попробуешь рассказать…»

Наговорившись, бойцы умолкли. Несмотря на качку, попытались задремать. Ярченко тоже. Получалось это у них не очень. А вот Веревкин и того не попробовал. С унылым лицом мотался из стороны в сторону, но упорно смотрел перед собой. Я это видел по блеску глаз. Какую думу думал — неведомо.

Мне тоже подумалось, что неплохо было бы вздремнуть:

«Рекс, как считаешь?»

«Думаю, не получится. Но давай попробуем. Вместе у нас это должно получиться».

И мы погрузились в обоюдную целебную дрему, вызывающую приток энергии. Даже вроде бы как тепловое облако окутало нас обоих — приятно на морозе-то. Не ахти какая стужа, но порядка минус десяти есть.

Так ехали, ехали. Время для нас с Рексом пронеслось быстро. Я приоткрыл глаза, скосился вправо — стало светать. И вскоре рассвело совсем. Машина круто повернула вправо, подпрыгнула на ухабе, остановилась. Хлопнула дверца кабины.

— Вылезай! — команда Никонова.

Перемахнув через борт, я огляделся: опушка, лес, дорога. Вдали видна линия электропередач.

Сержант обрисовал ситуацию:

— Мы находимся немного восточнее Пскова. На карте показывать не стану, некогда. Станция Торошино — севернее. Вот так если через лес пройти, через несколько часов должны выйти. Переход непростой. Машину надо отогнать. Все лучше, если наши следы обнаружатся не от нее. Бояринцев, твоя задача.

— Там, дальше, пригорок, — усмехнулся наш шофер. — Снега почти нет. Так я оттуда.

— Давай, — согласился Никонов. — Нагонишь. А мы — вперед.

И тут он посмотрел на Рекса. Скупо обронил:

— Молодец пес. Беру свои слова обратно.

«Принято,» — с юмором отсигналил мне Рекс. Я лишь улыбнулся.

Бояринцев полез в кабину, а мы устремились вперед.

Ходьба по зимнему лесу — то еще упражнение. Я вспомнил наш разговор с Пашковым про нормы ГТО. Вот тут три таких нормы.

Снегу здесь почему-то было побольше, чем в нашем «партизанском» лесу. Стало быть, идти труднее. Но мы с Рексом включили режим кентавра, поддержали друг друга. Между прочим, у нас это теперь получалось почти автоматически.

Ну и разведчики шли неплохо. А вот Веревкин начал сдавать. Что и понятно — он же не спецназовец. Пришлось разгрузить его, часть ноши взвалить на себя. Физиономия взрывника, и без того кислая, стала совсем плачевной.

Никонов решил проблему просто.

— Веревкин, — сказал он. — Здесь не родной колхоз, никто с тобой нянчиться не станет. Усвоил?

— А чего, в колхозе нянчатся, что ли?..

— Не знаю, я городской. В колхозе не жил. Но скажу так: будешь отставать, придется тебя пристрелить.

— За что, товарищ сержант? — заныл ангельский тезка.

— За плохую физическую подготовку, — невозмутимо разъяснил начальник. — Поэтому собери все силы в кулак и шагай.

Подействовало. Подтянулся.

Миновал полдень, короткий полузимний день начал меркнуть, когда обозначилась близость железнодорожного узла: паровозные гудки, стук стальных колес, запах горелых угля и дров. Все это делалось слышнее и отчетливее.

И вот мы вышли на тропинку. Явно прохоженную, протоптанную давно. Ходили тут во все времена года.

Я сразу подумал, что эта тропа привязана к станции. Никонов, видно, сообразил то же самое.

— Вот что, — сказал он. — Тут есть шанс взять «языка». Давайте-ка маскироваться. Если какой фриц пойдет — будем брать. Работаем.

И мы скрылись в ближних еловых зарослях. Я шепнул Никонову:

— Товарищ сержант, мы снова можем Рекса задействовать.

— Подумаем, — ответил он.

На наше счастье, ждать пришлось недолго. Мы с Рексом вошли в привычный рабочий режим — и вскоре услышали торопливые, скрипучие по снегу шаги.

Рекс умело сделал «стойку».

— Идет, — чуть слышно произнес я.

Уже заметно смеркалось. В тусклом свете показался молодой немецкий офицер. В шинели, фуражке, шикарных хромовых сапогах. Все это было мало приспособлено под зиму, он спешил, ежась, на бегу растирая уши перчатками. Шинель стянута ремнями с кобурой.

Я вопросительно глянул на Никонова. Тот молча кивнул.

«Работаем?» — спросил Рекс, и я ощутил, как по его телу прошла дрожь азарта.

«Да!» — подтвердил я, хлопнув пса по холке.

Так же бесшумно Рекс точно выстрелил из засады, бросился вдогон за немцем, словно летя над снегом. Но тот, зараза, все-таки услышал. Либо почуял что-то.

Он обернулся, глаза его округлились — увидал невесть откуда взявшегося, как собака Баскервилей, пса. И мгновенно выдернул из кобуры «Парабеллум».