После боевой потери автомата мне пришлось вооружиться карабином покойного Игната Кузьмича. Сейчас он был на боевом взводе — полная готовность к выстрелу. Указательный палец плотно лег на спусковой крючок.

Шаги приближались.

«Это женщина», — внезапно сообщил Рекс.

«Понял», — ответил я спокойно, но в глубине души озадачился.

Женщин у нас в отряде пока две. Громогласная повариха Лукерья и бессловесная тихоня Тося — кухонный рабочий, скажем так. Кто из них может скользить призраком в ночи?..

Мгновенный анализ отсек старшего повара. Если бы она даже и встала посреди ночи — что маловероятно — то уж точно бы не плыла таким бесплотным духом.

Рекс тут же подтвердил мой вывод:

«Молодая».

Но теперь уж я и сам понял и даже видел.

Мы с Рексом занимали такую позицию, что нас не видно было: между двумя елями. Загадочной девице такие тонкости были, очевидно, неведомы. Двигалась она скрытно, с тайной целью, но о расположении постов в лагере, похоже, не имела представления.

Разнообразные мысли завихрились у меня в голове, но я их отбросил. Держа карабин наизготовку, сделал шаг вперед и негромко молвил:

— Стоять.

Девушка не то, чтобы остановилась, но обратилась в столб. Точно потеряла дар движения и речи. Душа, наверное, ушла в пятки.

— Куда? — спросил я так же вполголоса.

Молчание и неподвижность. Стоит как статуя.

Я шагнул ближе. Рекс тоже. Лунный свет делал лицо девушки каким-то неживым. Платок на голове, кстати, был раскутан. Просто наброшен на волосы. Балахон все тот же. Ну и правду сказать, ночь была прохладной.

Тося смотрела на меня как на инопланетянина. Покосилась на Рекса. С таким же выражением. Вновь на меня. Взгляд был бессмысленный.

Я подошел вплотную. Дурацкое поведение начало сердить.

— Куда идете, я спрашиваю? Жду ответа.

Обращение на «вы» усугубило столбняк. Тогда я колыхнул винтовкой, поудобнее перехватив левой рукой ложе.

Сработало.

— Я по нужде… — пролепетал чуть слышный голосок. — Вон туда, в те кустики…

— Хм. По нужде, — сурово заметил я. — А что, ближе нельзя было найти места?

— Там землянки рядом. Я стеснялась.

— А в ночное время ходить по лагерю запрещено. Приказ командира отряда.

Честно говоря, этот приказ я выдумал с ходу — но припугнуть особу было необходимо.

— Я… я не знала. Я только по нужде отойти хотела подальше.

— Ладно, идите. Но недалеко. А Рекс с вами пойдет.

— Ой, я боюсь.

Я постарался убедить ее в том, что с ним, наоборот, будет спокойнее, он будет охранять. Так и скомандовал:

— Рекс, охранять!

И добавил:

«Наблюдай».

«Есть, хозяин».

Поколебавшись, девушка отправилась в кусты, где после негромкого шуршания затихла на минутку. Потом вышла, пропищала:

— Все… Я пойду?

— Идите, — строго разрешил я. И она засеменила в сторону кухни.

Проводив ее взглядом, я обратился к Рексу. И неожиданно узнал, что поход по нужде был имитацией. Ничего подобного девушка не делала. Оно потопталась в зарослях, подождала — и вышла. Естественно, будучи уверена, что Рекс ничего никому не сможет рассказать.

А он рассказал.

Я задумался. Спросил Рекса:

«Ничего больше не почувствовал вокруг? Никого?»

Он немного замялся:

«Точно не знаю, хозяин… Как будто что-то было вон там, в той стороне, — пес резко двинул головой вправо, — но это так… То ли было, то ли нет».

Аналитическая машина во мне заработала во всю мощь, что не мешало отслеживать все вокруг. Для этого у меня был Рекс. Он безошибочно фиксировал обстановку, я воспринимал это от него, а сам размышлял.

Дальнейшее наше дежурство прошло без происшествий. Но утром я, конечно, доложил Масленкину о ночных событиях.

Он выслушал сообщение несколько иронически.

— Значит, говоришь, сказала, что пошла до ветру?

— Да. Но никакого ветра не было.

Яков Иванович насмешливо прищурился:

— Ну и как думаешь, что это было?

Ответ у меня был готов:

— Скорее всего, тайное свидание. Вопрос только — с кем?

Завхоз перестал улыбаться:

— Да, это вопрос. Когда одна молодая девка на двадцать молодых парней… тут может гром грянуть. Ладно, потолкую с Семенычем. Все, иди.

Пойти-то я пошел, но думать продолжал.

Рассматривал несколько версий.

Конечно, основная — романтическая. Но я не исключал и прочих. Я не забывал, что отряд «Ястреб» погиб в результате измены кого-то из членов отряда. В той ветке времени. А в этой я должен спасти товарищей. Предотвратить измену. И кто знает, быть может, предатель уже здесь. Быть может, он еще не знает, что он предатель, он еще думает, что он честный советский партизан, и даже не подозревает, что впереди ждет то, что сломает его судьбу…

Думая об этом, я заметил, что мне очень хочется заглянуть в свою родную деревню. В Загорье. Я ведь жил теперь «на два дома»: Суворовых и Крыловых. Каждый из них был мне родной. Суворовых я спас. А Крыловы? Что с ними? Этот вопрос донимал меня тем более, что я сознавал — он пока будет без ответа. Невозможно сейчас попасть в Загорье. Я это сознавал на все сто.

Но вот поди сладь с глубинами своей души…

Ладно. Все это оставалось пока заперто во мне. А внешне жизнь отряда текла своим партизанским чередом. Прошло собрание партийно-комсомольского актива — восемнадцать человек набралось состоящих в ВКП (б) и ВЛКСМ. Прозаседали бурно. Надо было избрать комиссара отряда — и семнадцать присутствующих дружно выдвинули кандидатуру Денисова. Один был против. Сам Денисов. Он доказывал, что не может один и тот же человек быть одновременно командиром и комиссаром — но вынужден был подчиниться общему решению.

Разумно выступил Иван Кондратьев: он сказал, что в текущих обстоятельствах мы вправе принимать необычные решения. Если командир отряда лучше всех подходит на роль комиссара — значит так тому и быть.

Я решительно поддержал товарища. Да и все остальные. Так нашему командиру пришлось взвалить на себя и партийно-политическую работу.

Что касается меня, то я, наконец, получил распоряжение включаться в спецгруппу минеров-подрывников, созданную приказом командира. Там я оказался в качестве стажера, воспитанника двух профессионалов. Сержанта Минюка и Василия Михайловича Воронова, местного уроженца, много лет проработавшего мастером-взрывником на стойках Сталинских пятилеток.

Группа образовалась, собралась. Старшим был назначен Воронов.

— Все это правильно, — сказал он. — Нам надо быть отдельным подразделением. Одна беда: материала нет. Ну, взрыв-пакет мы с горем пополам соберем, допустим. Ну, а дальше? Что делать?

— Трофеи добывать, — сказал я. Рекс одобрительно шевельнул ушами.

Он, разумеется, автоматически сделался членом группы.

— В главном верно, — усмехнулся сержант. — Остается мелочь: разыскать немцев-минеров. И отбить у них трофеи…

— Ты, допустим, зря шутишь, — наставительно заметил Михалыч. — Мысль-то парень сказал правильную. А вот как ее решить, эту правильную мысль — это вопрос другой.

Мне показалось, что у Михалыча решение уже имеется, а разговоры вокруг да около — поучительная беседа.

Так оно и вышло. Участник великих строек сообщил, что в его родной деревне Патрово, расположенной на реке Судоме, проживает один, как он выразился, «короед» по имени Прошка Парамонов.

— Бездельник, браконьер, — припечатал Воронов. — В жизни палец о палец не ударил. И главное, на все у него отговорки. Болезни какие-то, инвалид. Так ведь справки имеет, подлец! Все по закону. Со всех сторон кругло, не ухватишь. А как, допустим, в лес идти на охоту, или там рыбачить бреднем или острогой — так вся инвалидность у него враз и испарилась. Паразит… Вот он взрывчатку добывал откуда-то…

Тут Михалыч замялся, выражение лица стало странным.

— То есть… Гм! Откуда? Да отовсюду. Где мог, там и добывал.

Помимо страсти к нелегальной охоте, Прохор обладал и несомненной коммерческой жилкой. А может, эти способности сочетаются в принципе, то есть они две стороны одной медали — кто знает. Купить и продать браконьер мог все.

— Ну вот он у меня и того…

— Чего — того? — подозрительно сощурился Минюк. — Михалыч, ты тень на плетень наводишь. Говори яснее.

И мастер-взрывник признался, что однажды отжал со стройки Угличской ГЭС порцию динамита.

— То есть как? — поспешил пояснить он. — Начальство списало в расход, все по закону. И его как бы нет. Ясно?

— Ясно, что ты его схимичил себе в мешок, — едко поддел сержант.

— Ну, допустим, не в мешок, а в чемодан, — не очень удачно парировал Михалыч.

Одним словом, приехал взрывник Воронов в отпуск с порцией динамита в чемодане — и продал «короеду» Парамонову.

— Деньги очень нужны были, — виновато признал он. — Дом старый, надо было и крышу перекрывать, и полы перестилать… Короче, так оно грешным делом и вышло. Но я к чему говорю? К тому, что надо бы нам вылазку сделать. Навестить этого сукинова сына. У него взрывчатки должно быть порядком. Конфискуем по законам военного времени.

Логика в словах Михалыча была железная. В самом деле, а почему нет?

— Только надо группу побольше создать. Человек пять. На худой конец, четыре, — заметил я.

— Само собой, — кивнул Михалыч. — Ну, это я с Денисовым решу.

И решил. Денисов поддержал предложение, но с одной поправкой: чтобы оба взрывника не шли в экспедицию. Один должен остаться здесь.

— Не можем мы рисковать сразу двумя спецами. Минюк здесь останется.

С этим трудно не согласиться, и Воронов согласился.

— Это резонно. Но тогда надо мне ребят понадежнее. Желательно с опытом. Из военных.

Николай Семенович призадумался.

Тут был нюанс, о котором командиру не хотелось говорить. О чем знать подчиненным не обязательно.

Брать бойцов — значит, иметь не самый приятный разговор с Самсоновым. Конечно, договориться можно. Но сколько нервов это будет стоить — одному Богу ведомо. Старший лейтенант будет кривиться, морщиться, говорить, что его люди — затычки во все дырки…

— Нет, — сказал Николай Семенович. — Сейчас не получится. Возьмешь трех ребят: Крылова, Кондратьева, Лукашина. У них такое боевое слаживание уже произошло… А Крылов и вовсе из твоего подразделения. Посмотрите, притретесь друг к другу. Да, и пса его возьмете обязательно. Не пес — алмаз! Ищейка. Любой след берет. Это мне Самсонов говорил…

Так создалась группа. Тянуть нечего — через день отправились в Патрово. Мишка уже вполне оправился от легкого ранения, хотя рука, сам он признавался, немного побаливала.

— Но ничего, ничего, — поспешил сказать он. — Справимся!

И мы пошли.

Я сразу же ощутил — что такое идти без Игната Кузьмича. Старик был словно нитью, струной, соединяющей всю команду. Все, сами того не замечая, подчинялись его темпу, его опыту, неслись сквозь лес как стрела, как единая машина. Михалыч, бесспорно, сильный спец во взрывотехнике, но такими талантами, как покойный Иванов, не обладал. Хотя дорогу через лес к деревне знал, шли мы уверенно, не плутали. Но просто шли и шли. А с Кузьмичом, казалось, прямо пространство-время вокруг менялось, по теории Эйнштейна.

Впрочем, и без того дошли без приключений. Вышли к берегу реки. День был солнечный, но не жаркий. И вода в Судоме была уже по-осеннему прозрачна.

— Этот черт, — объяснил Воронов про браконьера Парамонова, — и живет-то на отшибе. Ну, это нам как раз на руку. Пошли, вот так пройдем опушкой, в аккурат к его избенке и выйдем. Сейчас-то ему, подлецу, раздолье без Советской-то власти! Если жив, конечно…

Парамонов оказался жив. Более тот, мы сразу увидели его. Щуплый сильно небритый мужичонка с брезгливой миной бродил по заросшему сорняком огороду, что-то высматривая. Одет был в самую дрянную дрянь.

— Он, — шепотом засмеялся Воронов. — Он самый, жив курилка… Ну, пошли, навестим.

И зашагал первым. За ним Ваня с Мишей. Мы с Рексом замыкали процессию.

«Что чувствуешь, брат?» — спросил я.

«Плохой человек, — сурово ответил пес. — Вон тот, который за забором. Боится».

«Ну, сейчас это дело обычное», — возразил было я.

«Нет, — убежденно ответил Рекс. — Это не то. Он так боится, как будто что-то плохое сделал. Будто бы виноват. Понимаешь, хозяин?»

«Хм, — я немного озадачился, — ну, посмотрим».

И огород, и плетень, и дом — все это было у браконьера в высшей степени запустения. Не хозяин. И сам как прореха на человечестве.

Но слух у него был отменный. Видать, лесной знаток он был не хуже Кузьмича. Мы старались идти бесшумно — и вроде бы получалось, но он услыхал. И обернулся резко, как волк.

— Здорово, Прохор! — негромко окликнул Михалыч. — Узнал?

На щетинистой роже мелькнул страх, глазки блудливо метнулись туда-сюда, но тут же Парамонов постарался изобразить радостную улыбку. Вышло плохо — как у подсудимого, который хочет разжалобить судью.

— Здра… Никак Василь Михалыч? Сколько лет, сколько зим…

— Он самый. И не один, как видишь. С боевыми товарищами. А ты чего так испугался? Рыбоохраны теперь нету.

— Я? Да нет, наоборот. Чего мне пугаться? Вы же партизаны теперь? Свои, советские… Так я рад!

Воронов скептически хмыкнул, и я его понял. Что-то радости не видно.

— Ну, рад-не рад, а в дом веди. Потолковать надо.

— В дом? Ну да, заходите, заходите…

«Плохой, — проворчал свое Рекс. — Плохой человек…»

Мы прошли мимо перекошенной калитки. Увидев собаку, браконьер вздрогнул. А я подумал, что неприязнь Рекса должна быть вызвана какой-то его глубинной памятью, невидимыми нитями связывающей пса со всем животным миром. Браконьер для него — убийца.

Прошли в дом. Когда входили, я заметил, что из-под грязной заношенной кепки по виску Парамонова потекла струйка пота.

Нет, что-то здесь не так. Он боится чересчур сильно. Просто от неожиданности так не бывает.

И когда мы вошли в нищенскую избу — как будто здесь обитала коммуна хиппи или того хуже — я не упустил, как горе-хозяин украдкой метнул взгляд на вешалку слева от двери.

Ну, вешалка — это громко сказано. Несколько разномастных гвоздей, вбитых вкривь и вкось. На них висели ватник, драный тулуп, еще какая-то немыслимая хрень, которой нет названия. Вот на все это богатство воровато зыркнул Прошка.

Ребята, зайдя, озирались зачем-то, Рекс подергивал носом — запах тут был под стать интерьеру. Кислый, затхлый, поганый.

«Плохо, — ловил я от Рекса, — плохо здесь…»

Василий Михайлович заговорил:

— Ну, Прохор, ты понимаешь: мы к тебе не просто так. По делу…

А я шагнул к «гардеробу».

Тулуп. Ватник. Ничего особенного. Шевельнул ватник. Во внутреннем кармане мелькнуло что-то белое.

Я потянул это — полоска ткани шириной с дециметр. Развернул. На грязно-белом фоне была грубовато-трафаретная надпись:

Polizei.

Вот так Рекс. Вот так угадал гнилую натуру подонка.

Я молча показал повязку Воронову. И швырнул ее на стол.

Лицо Парамонова при этом побелело-не побелело — из-за грязи и щетины оно приобрело какой-то загробный оттенок.

Немая сцена. Наконец, Василий Михайлович уничтожающе протянул:

— Ах, во-от оно что… Вот, значит, как? Ясно.

И снял карабин с предохранителя.

Предатель затрясся:

— Василий Михалыч, не губи… Не виноват, заставили… Сказали — или вступай в полицию ихнюю, или убьем. Я… Я что хочешь сделаю, но не губи!

Михалыч, похоже, мгновенно прогнал в голове пару умозаключений.

— Что хочешь, говоришь? Ладно. Допустим. Динамит есть?

— Е… есть. Хотел рыбку на озере…

— Давай сюда.

Запас взрывчатых веществ у браконьера оказался удивительно большим. Причем были даже немецкие тротиловые шашки — то ли свистнул, то ли купил у каких-то ворюг из вермахта. Фрицы барыжили военным имуществом налево и направо, несмотря на страх наказания. Жажда наживы была сильнее.

— Так, — произнес Воронов, закончив реквизицию. — Ну что будем делать с этим выродком?

— Михалыч, — забормотал Прохор, — не губи, прошу… Что хошь сделаю…

Тут меня озарило.

— Василий Михайлович! Если на все готов, пусть нашим агентом станет. Расписку пусть напишет. Если будет плохо работать — эту расписку немцам пошлем в фельдкомендатуру. Там его сразу петлей наградят.

Мишка презрительно плюнул на пол:

— Да ну, Михалыч! В расход гада, и дело с концом. Хотите, я шлепну? Рука не дрогнет.

Изменник вновь затрепетал.

Но Воронов уже задумался. Моя идея ему понравилась.

— Ага… — протянул он. Повернулся к Прошке:

— Жить хочешь?

— Михалыч! Да я… я…

— Заякал! Садись, пиши.

Тетрадь и карандаш у Михалыча имелись. Шмыгая носом, предатель кое-как нацарапал расписку. Воронов проинструктировал его: как и какую информацию собирать. И сурово сказал:

— Старый ветряк знаешь? Мельницу?

— Д-да…

— Там будем встречаться.

Договорились о времени встреч.

— Ну, Парамонов, — сказал Воронов на прощанье, — теперь ты живешь, пока мы хотим. Делай так, чтобы мы хотели долго.

И ушли.

Обратный путь был быстрее. Рекс вел нас по следу, удивляя Михалыча:

— Эге, Крылов, а пес-то у тебя — ого-го!

— Ага…

Под вечер были в отряде. Поужинали скудновато — Яков Иваныч строго держал режим экономии — и завалились спать.

Спал я крепко, но вдруг ощутил, что кто-то энергично теребит мне руку. И сразу так и плеснуло в мозг:

«Хозяин! Хозяин! Нехорошо… Нехорошо».

Я так и вскочил:

«Что нехорошо?»

«Там. Там нехорошо…»

Выскочили из землянки. Холодно!

Взволнованный Рекс повел меня за собой. Но в лагере все было тихо, спокойно — что же, черт возьми, нехорошо⁈

— Стой, кто идет, — негромко окликнул знакомый голос.

Это Ваня. Он стоял на посту.

Я вкратце объяснил. Лицо Ивана в лунном полумраке изменилось:

— Там? Знаешь, а я вроде слышал, но подумал — показалось…

— Вперед, Рекс, — сказал я вслух. — Ваня, идем!

И мы припустили в сторону Западного поста. Рекс вильнул влево — и вдруг замер как вкопанный. Шерсть на его загривке встала дыбом.

Спички у меня были. Я их берег, как крупинки золота, но здесь особый случай.

Чиркнул, спичка вспыхнула, и в ее трепетном свете мы увидели труп.