Спичка догорела и погасла.

Рекс плотнее прижался ко мне. Я ощутил его легкую дрожь. Псу было некомфортно рядом с покойником.

«Ты видел его раньше?» — спросил я.

«Да. Это наш. Из отряда,» — коротко откликнулся Рекс.

— Ваня, — сказал я, — вроде бы выстрелов никаких не было?

— Нет, — прошептал тот. — Я не слышал.

Пришлось истратить еще одну спичку. Я пригнулся к покойнику. И разглядел с левой стороны спины ножевое ранение. Колюще-режущее.

— Это… — проговорил Ваня, — это парень из первого взвода. Как же его зовут… То есть, звали?..

Он стал мучительно вспоминать имя, а я стремительно соображал.

Наш боец убит беззвучно и подло. Удар сзади. Точно в сердце. Мгновенная смерть. Зачем? Смысл убивать рядового партизана?

Смысл должен быть. То есть мотив. Надо искать.

— Егор, — тихонько позвал Иван, — надо ведь сообщить по начальству, а?

— Надо, — сказал я. — Сейчас иду. Ты будь здесь. Но бдительности не теряй.

— Ни в коем случае, — заверил он.

Мы с Рексом устремились к командирской землянке.

«Ты след не взял?» — спросил я.

«Запах… Запах другого учуял. Слабый, но есть».

«Узнаешь?»

«Постараюсь».

«Хорошо».

Во время этого диалога мозг у меня работал как ядерный реактор. И продолжал работать, когда я сунулся в командирскую палатку, откуда доносился негромкий храп.

— Николай Семенович! Николай Семеныч!..

— А? — мгновенная реакция. — Кто там?

— Это я. Крылов.

— Ф-фу, черт… Сон какой-то дурацкий снился, пропади он пропадом. Что случилось?

— ЧП, товарищ командир.

— Понял. Погоди, оденусь.

Наверное, он спал полуодетый, поскольку сборы у него заняли секунд тридцать.

— Ну что? — он вышел из землянки.

Весь наш разговор шел очень тихо и тревожно.

Я постарался как можно короче и яснее описать ситуацию. И столь же тихо.

Надо отдать должное Денисову. Он выслушал очень спокойно, без эмоций. Хотел что-то сказать, однако встрепенулся Рекс, чуть слышно заворчал.

Мы с командиром напряглись, но тут Рекс отослал мне:

«Все спокойно. Это караульный».

Лексикон моего четвероногого друга неуклонно обогащался.

Это действительно был один из дежурных по лагерю — наряду с Кондратьевым.

— Кто тут? — негромко спросил он. — Товарищ командир?

— Да, Сергеев, — сказал Николай Семенович. — Как обстановка?

— В порядке, товарищ командир.

— Хорошо. Продолжай службу. У нас тут свои дела.

Дежурный растворился в ночном мраке.

— Ну, пошли, — сказал Денисов. — Говоришь, ножом в спину?

— Да.

— И Кондратьев его узнал?

— Частично. Сказал, что знает, но фамилию не помнит.

Однако, Кондратьев вспомнил.

— Товарищ командир, — зашептал он, когда мы подошли, — это Барков. Барков Сашка… То есть, Александр. Из первого взвода.

Денисов включил электрический фонарик, который у него был при себе. Убедился.

— Все верно. Барков. Удар ножом прямо в сердце. Умело… Неужели диверсант проник? Да не может же этого быть!

— Ток точно, товарищ командир, — с жаром подтвердил Иван. — Не может. Посты несут службу исправно. Не пройдет чужой.

«Рекс, — молча окликнул я, — ты никого чужого не почуял?»

«Нет, хозяин».

«Понял».

Впрочем, вопрос мой был так, для проформы. Реактор в голове сработал, выдав финальное умозаключение.

«Шерше ля фам», — произнес я мысленно, позабыв, что Рекс меня «слышит».

«Чего, хозяин⁈ — от души удивился он. — Что это за слова такие?»

Я спохватился.

«Потом объясню. Обещаю. Сейчас некогда».

— Так, — решительно сказал Денисов. — Кондратьев, объявляй подъем. Общее построение.

— Есть, товарищ… — начал было Иван — и не закончил, потому что я прервал:

— Товарищ командир, разрешите? Я думаю, пока не стоит объявлять общий сбор. Сейчас объясню.

И я рассказал о происшествии на своем ночном дежурстве — с поварихой Тосей и ее обманным визитом в кустики.

— Я докладывал Масленкину, — сообщил я. — Он вам разве не говорил?

— Нет, — Денисов был удивлен. — Забыл, наверное. Ну, дел-то у него невпроворот, тоже правда… Так ты думаешь, тут такая история: любовь и всякое такое?

— Думаю-не думаю, а спросить надо.

Командир размышлял секунду:

— Ладно, пошли. Кондратьев, а ты службу неси. Тебе сколько до смены?

— Минут сорок.

— Хорошо. Идем, Крылов.

И мы пошли на кухню. Тамошний персонал в составе двух человек обитал пока в шалаше по летнему времени. Проникнуть в это жилище было невозможно: Лукерья Тихоновна строго блюла нравственность юной девицы. Да и свою заодно тоже — хотя представить себе такую картину, как некто покушается на телеса Лукерьи Тихоновны… Не знаю. Моего воображения на это не хватало. Зато представить, какой крик до небес она подняла бы при попытке такого проникновения — это было очень легко.

Но командирское проникновение — совсем другое дело. Субординацию начальник кухни соблюдала безукоризненно.

— Тихоновна, — чуть слышно позвал Денисов. — Лукерья!

— А! Кто там⁈ Семеныч, ты что ли?

— Я сам.

— Чего стряслось посреди ночи?

— Буди свою помощницу. Немедля.

Главный повар не стала задавать пустых вопросов. Через минуту Тося в наспех напяленных балахоне и платке предстала перед нами.

Даже в лунной полутьме видно было, как бледно и растеряно лицо девушки.

Я понял, что надо ее «дожимать».

— Товарищ командир, разрешите вопрос?

— Задавай.

— Антонина, — строго молвил я, — почему вы обманули меня? Куда ходили ночью?

— Ночью ходила⁈ — так и ахнула Лукерья.

— Не встревай! — цыкнул на нее Денисов. — А ты, Антонина, говори давай. Ты что, в шпионов решила поиграть? Тихо! Говори срочно, и не зли нас. Ты знаешь, что может быть по законам военного времени? Давай сознавайся.

Младший повар постояла секунд пять безмолвно — и вдруг залилась слезами.

— Я… я не буду больше, — сквозь плач пролепетала она, — я не думала… Это по глупости. По неопытности. Они ко мне лезли, а мне так приятно было. Прямо разбирало…

Слово за слово, оказалось, что к молоденькой поварихе воспылали жгучей страстью двое партизан: Саша Барков из первого взвода и Гриша Синяков из третьего. Антонине это польстило необыкновенно. Прямо душа расцвела сотнями красок. И как парни петушатся, злятся друг на друга — это ей было как душистым розовым маслом по сердцу. Она пустилась жеманиться, крутить обоими, дарить неясные обещания и тому, и другому, обнадеживать… и наконец, решила назначить ночное свидание сразу двоим. И посмотреть на их физиономии, когда они увидят друг друга.

Однако, свидание было сорвано мною.

Я увидел, как безнадежность проступила на лице командира.

— И они узнали, что ты их решила так столкнуть? — спросил он глухо.

— Не… не знаю, — всхлипнула она.

В сущности, все было ясно. Горючая молодая страсть, дикая ревность, неумение укротить себя, мгновенная вспышка ярости, сжигающая разум…

Оставалось лишь закрепить это по факту.

И Денисов отлично это понял.

— Дура ты, — сказал он. — Доигралась.

— А что?..

— Ничего. Все, иди спать. Лукерья, тоже. Завтра с тобой особо потолкуем. То есть, сегодня. То есть днем… Короче, все! Вопросов не задавайте. Спать!

Мы немного отошли от кухни. Рекс все это время, как тень следовал за нами.

— Николай Семенович, — сказал я, — а этот Синяков, что он за тип?

— Так в том-то и дело… Шпана был, хулиган. Судился за драку. Но условно получил. Сажать не стали. Вроде образумился. Да вот, видишь, какое тут дело. Когда баб нет, из-за одной, видать, в башке резьба и сорвалась.

«Чего в башке сорвалось? — тут же спросил любознательный Рекс. — Я не понял эти слова».

«Потом, Рекс», — вновь отложил я объяснение. И вслух:

— Ну что ж, надо его брать.

— Да. Идем, Самсонова поднимем. Пару бойцов для надежности возьмем.

Старший лейтенант, узнав подробности, сам пожелал участвовать в задержании подозреваемого. Взял с собой еще одного красноармейца. И мы отправились на задержание.

Признаться, была у меня мысль: что Синяков попробует дезертировать из отряда. Но здраво рассудив, я решил, что это нереально. Система охраны у нас поставлена надежно. Не прошмыгнул бы. Значит, сейчас старается делать вид, что спит.

Так оно и вышло.

Третий взвод мы, конечно, взбудоражили. Ребята спали крепко, а Синяков — рослый крепкий парень лет двадцати пяти — старательно изображал, что спит, но уличить его в обмане было несложно. Мгновенный обыск обнаружил трофейный офицерский кинжал Лювтваффе, на котором Самсонов без труда углядел следы крови.

«Рекс, — спросил я, — ты тот запах помнишь? Это он?»

«Похоже, хозяин. Тот запах слабый был, совсем чуть-чуть. Я точно не скажу. Но есть сходство. Есть».

Конечно, это не доказательство. Однако, под тяжестью улик Синяков вынужден был сознаться:

— Мужики… Николай Семеныч…

— Мы тебе не мужики, гад, — беспощадно оборвал Денисов. — Ты понял, что натворил?

Тот поник.

— Да, — глухо сказал он. — Сейчас-то понимаю. Сам себя казню. А тогда… Как будто мозги отшибло. Так заревновал! Представил, что она с ним… Как огнем опалило. Стою, вроде улыбаюсь ему, а сам как в пламени горю. Он отвернулся…

Синяков обреченно махнул рукой.

— Николай Семенович, — официально обратился старший лейтенант. — Я заберу его. У нас под караулом никуда не денется.

— Забирай, — согласился Денисов. — А после завтрака соберемся у меня. Решим.

Весть о страшном событии облетела весь отряд с рассветом. Через полчаса после подъема все знали о случившемся. Антонина не показывала носа из шалаша, а Лукерья жестко заявила моралистам и просто любопытным:

— Не лезьте к ней сейчас. Конечно, девка глупость сотворила. Но это не ваше дело. А кто сунется — сразу говорю: вот так поварешкой в лоб и влетит!

С преступлением в отряде столкнулись впервые. Все были ошарашены. Но если рядовые партизаны только изумлялись, то руководству пришлось решать задачу посложнее. Срочно создавать самодельные органы военно-полевой юстиции, никакими Уставами не предусмотренные. Денисов, Самсонов и Масленкин уединились в штабной землянке, где совещались больше часа.

За это время я свое обещание выполнил: постарался разъяснить Рексу идиомы про резьбу в голове и «шерше ля фам». С первым затруднений не возникло, а вот насчет второго — пес никак не мог взять в толк, что люди, оказывается, говорят на разных языках. В собачьем сознании это укладывалось со скрипом.

«Как так, хозяин? Вот я любого пса пойму. Даже волки — и то я их понимаю. А вы, люди, не можете друг друга понимать? Как так⁈»

«Ну, мы все же по-другому устроены. Сложнее. И нас очень много на Земле. Людей. Когда-то мы разучились понимать друг друга».

«Это странно».

«Конечно. Ты же видишь, что люди устраивают? Войны. Истребляют друг друга».

«Почему⁈»

«Эх, брат! Если б я знал — почему? Я только и спрашиваю себя об этом. Наверное, мы не можем разобраться сами в себе. Нужны века, чтобы мы смогли сами себя понять».

«Века? Это что такое?»

Эх, черт! Опять я попал в объяснительную ловушку. Но что ж делать.

«Века? Это очень, очень, очень долго. Длинное время. Понял?»

«Стараюсь понять,» — неуверенно ответил Рекс.

Наконец, руководство закончило совещаться, вышло из штаба.

— Командиры подразделений, ко мне, — велел Денисов. И когда те подбежали к нему, приказал: — Собирайте своих. Общее построение. Женщин не надо. Пусть остаются у себя.

Через пять минут отряд был построен. Все знали, зачем общий сбор, все были потрясены до потери слов. Что тут сказать? Да ничего. Только молчать и ждать, что будет.

Выстроились в зловещем безмолвии. Слышно было, как подвывает ветер в вершинах крон.

Трое красноармейцев с сумрачными лицами вывели и поставили перед строем Синякова. Он был небрит и бледен, смотрел вниз, страшась поднять взгляд. Руки связаны.

Тишина как будто стала еще тише.

Денисов откашлялся.

— Товарищи бойцы и командиры! — громко объявил он. — Мне тяжело говорить… Но приходится признать, что у нас в отряде произошло преступление. И не просто, а самое тяжкое, какое только может быть. Убийство. Вот он, преступник, перед вами, — голос стал резким, злым.

Тот потупился еще сильнее. Командир продолжил:

— Этот гад, он из… из…

— Низменных побуждений, — подсказал Самсонов.

— Из низких побуждений убил своего боевого товарища. Нашего. Подло, по-хулигански. Ножом в спину.

Неясный ропот прошелся по строю.

— Товарищи партизаны, — Николай Семенович заговорил негромко, даже печально. — Честно: я никогда не думал, что у нас в отряде такое может быть. Однако, случилось. Вы понимаете, что этому нет прощения. Что мы здесь как одна семья, мы должны все друг за друга стеной стоять, все мы тут братья, — он слегка запнулся, — братья и сестры. И братоубийство — это смертный грех…

Тут командир вновь споткнулся, ощутив, что заезжает в библейские аллюзии. А в эти глубины лучше не лезть. И круто переложил руль:

— Товарищи! Боевые друзья! Мы собрали военно-полевой трибунал. Рассмотрели дело подсудимого Синякова, обвиняемого в убийстве. И вынесли приговор: расстрел. Нет прощения таким гадам! Убийцам не место в нашем отряде, в нашей боевой семье. Сорную траву из поля вон!.. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Красноармеец Савенко!

— Я! — выкрикнул один из троих. Все они были рядовые, но он, видать, за старшего.

— Привести приговор в исполнение.

— Есть!

Красноармейцы схватили осужденного, потащили в сторону. Он вдруг очнулся:

— То… товарищ командир! Николай Семеныч! Последнее слово! Товарищ старший лейтенант! Последнее слово!

Бойцы толкнули его к старой сосне, сами отбежали назад метров на пять.

Приговоренный упал на колени:

— Братцы! Пожалейте! Христом-богом… Я исправлю! Все что хотите! Любое задание. Все сделаю! Хоть на верную смерть пошлите…

— Огонь!

Залп хлестнул коротко и страшно. Убийцу швырнуло наземь, как тряпочную куклу.

Ни крика, ни судорог. Все.

Мгновенье смертной тишины. Как будто время замерло.

Бойцы с лязгом передернули затворы трехлинеек, выбрасывая стреляные гильзы. Время вновь потекло.

— Отряд, р-разойдись! — скомандовал Денисов. — Приступить к исполнению обязанностей.

Убийство и расстрел произвели потрясающее впечатление. Отряд изменился. Все как-то стали строже, сдержаннее. Если какая штатская расхлябанность среди партизан прежде и была, то отныне все сдуло. И как-то все на самом деле ощутили, что мы — не просто люди, грозной силой войны оказавшиеся посреди лесной трясины, а братья и сестры. Одна семья. Что все за одного, один за всех — это не просто слова, а плоть и кровь нашей жизни. Что нам надо забыть все то дрянное, что живет в душе каждого из нас. Трусость, жадность, зависть, неприязнь к соседям — все это есть в нас, куда же деваться. Но сейчас это надо похоронить в себе. Напрочь! Захлопнуть крышку так, чтобы ни одного дьявольского флюида, ни звука оттуда не было.

Мне кажется, что эта мысль по-разному пришла ко всем. И все подтянулись. Душевно очистились.

Время шло, мы старались заниматься боевой учебой. Радист Бабин в сопровождении нескольких бойцов неустанно бродил по округе, пытаясь выйти на связь хоть с кем-то с нашей стороны. Полевая радиостанция «Торн» была, конечно, слабовата, но он пытался выжать из нее все. Пока вроде бы безуспешно.

Мы трое — Воронов, Минюк, я — разбирались с трофеями, тоже по-своему пытаясь слепить взрывные механизмы из того, что есть. Мозги заработали на всю катушку, хотя получалось сумбурно.

Я сказал старшим товарищам:

— Слушайте! А давайте сделаем что-то вроде учебного пособия. Как делать и применять мины, вообще взрывные устройства в полевых условиях. Вы рассказывайте, а я буду записывать. Могу и схемы рисовать, только вы объясняйте доходчиво.

Идея понравилась. Михалыч воспрянул:

— А что? Вроде толково выйдет. А?

— Согласен, — кивнул сержант.

Раздобыли тетрадку, карандаш — его, скрепя сердце, пожертвовал из полевого планшета Самсонов. И в самом деле, наши мозговые штурмы приобрели системный характер. Взрывники бурно обсуждали, привлекали на помощь свой богатый опыт, а я старался их воспоминания, зачастую матерные, превращать в наукообразные записи с иллюстрациями — схемами взрывных устройств.

Рекс, конечно, был всегда с нами, все это слушал, иной раз недоумевал — собачьим мозгам трудновато было понять эти вещи. Я потом старался объяснить, как только мог.

— Ну ты, молодец, Егорка, — восхищался Михалыч. — Ловко у тебя выходит. Сколько классов закончил?

— Девять.

— То-то и оно. Образование — это, допустим, не куриная жопа!

Так бежали дни. И вот пришел сентябрь. Первая военная осень. Какие-то слухи о боевых действиях до нас, конечно, доходили, но насколько они были достоверны? Черт их знает. Неясность, конечно, давила души.

Но вот третьего сентября меня вдруг вызвал Денисов.

— Разрешите? — шагнул я в штабную землянку.

— Входи, входи. Садись.

В землянке находились Денисов и Самсонов. Оба они показались мне какими-то особенными. Собранными и напряженными.

Тем не менее заговорил Николай Семенович приветливо:

— Ну, Егор, как дела? Минно-взрывное дело осваиваешь?

— В теории да. А практика… — я пожал плечами.

— Практика придет, — сказал Самсонов.

Тут они переглянулись. Присказка кончилась. Начался разговор по сути.

— Вот что, Крылов, — тон командира изменился. — Мы подумали. Посоветовались. И решили, что ты подойдешь лучше всего. Особо ответственное задание.