В Петербург Кирилл вернулся в начале июня, когда город уже вступил в пору белых ночей, ту странную, призрачную пору, когда солнце лишь ненадолго прячется за горизонт и небо над Невой всю ночь напролёт хранит бледный, серебристый свет, похожий на отблеск далёкого пожара. Он любил это время больше всех других петербургских сезонов, может быть, потому, что в белые ночи город, обычно холодный и надменный, становился почти приветливым, а может быть, потому, что сам он в эти ночи спал ещё меньше обычного и, стоя у открытого окна, мог часами смотреть на пустынные набережные, думая о том, что сделано и что ещё предстоит сделать.

Но в этот раз у окна ему стоять не пришлось. Едва поезд остановился на Николаевском вокзале и он сошёл на перрон, как Стрепетов, встречавший его с неизменной кожаной папкой под мышкой, доложил, что французская делегация прибыла в Петербург два дня назад и ожидает аудиенции. Глава делегации, министр иностранных дел Франции Габриэль Аното, остановился в особняке на Английской набережной и уже дважды справлялся о времени возвращения Его Величества. Кирилл выслушал это сообщение и коротко кивнул: он ждал французов и, признаться, был удивлён, что они управились так быстро. Переговоры, начатые графом Монтебелло в Москве, судя по всему, получили в Париже самый горячий приём, и теперь дело шло к тому, ради чего он всё это затевал, к формальному, торжественному, скреплённому подписями союзу.

— Назначай на завтра, — сказал он Стрепетову, садясь в карету. — Но прежде я хочу видеть Витте и Лобанова-Ростовского. Пусть будут у меня через час. И пришли бумаги, которые накопились за время моего отсутствия. Я буду работать до ночи.

Стрепетов, привыкший к тому, что император после долгой дороги не отдыхает, а принимается за дела с утроенной энергией, молча кивнул и исчез. Карета тронулась. За окнами проплывал летний Петербург: чистый, прибранный после весенней распутицы, с яркой зеленью скверов, с прогуливающимися по набережным дамами в светлых платьях, с разносчиками, звонко выкрикивавшими названия газет. Газетчики, кстати, уже вовсю обсуждали грядущий договор с Францией, слухи, как это всегда бывает, просочились раньше официальных сообщений, и теперь все от аристократических салонов до портовых трактиров гадали, чем обернётся для России этот союз.

В Аничковом дворце его уже ждали. Витте, Лобанов-Ростовский и вызванный дополнительно начальник Генерального штаба Обручев сидели в малой приёмной и, судя по их лицам, только что закончили какой-то непростой разговор. При появлении императора все трое поднялись. Кирилл, не садясь, прошёл к своему рабочему столу, бросил на него папку с дорожными бумагами и, обернувшись, спросил:

— Докладывайте. Что решили французы?

Докладывал Лобанов-Ростовский. Старый князь, служивший ещё при Александре II, за свою долгую карьеру подписал не один десяток международных соглашений, но сейчас, рассказывая о результатах переговоров, он заметно волновался. Видно было, что он и сам до конца не верит в то, что говорит.

— Ваше Величество, условия, которые вы предложили графу Монтебелло, приняты Парижем почти без изменений. Более того, французы настаивают на расширении сотрудничества. Они готовы предоставить беспроцентный кредит в размере пятиста двадцати миллионов франков, что на двадцать больше, чем мы просили, с погашением в течение двенадцати лет. Половина этой суммы может быть погашена товарными поставками: лес, керосин, а также, — он заглянул в бумагу, — зерно и лён, если у нас будут излишки. Взамен они просят гарантий, которые вы уже обещали: немедленное военное выступление в случае нападения третьей стороны на Францию. И ещё они просят нас согласовать мобилизационные планы.

Кирилл перевёл взгляд на Обручева. Начальник Генерального штаба, сухощавый, подтянутый, с лицом человека, привыкшего иметь дело с цифрами и фактами, доложил:

— Мобилизационный план, Ваше Величество, может быть скорректирован. Мы уже предусмотрели ускоренную переброску войск к западной границе с использованием Транссиба и новых веток. Если французы хотят знать детали, мы можем поделиться с ними в пределах разумного. Но я бы рекомендовал не раскрывать всего сразу. Союзники сегодня друзья, а завтра могут стать соперниками.

— Согласен, — кивнул Кирилл. — План скорректируйте, детали держите в секрете. Французам дадим заверения, что удар по Германии, если она нападёт, будет нанесён нами в течение четырёх недель с момента мобилизации. Этого достаточно, чтобы они чувствовали себя защищёнными, но не настолько, чтобы успеть передать наши секреты кому не следует. Теперь о деньгах. Сергей Юльевич?

Витте развернул на столе ведомость, которую, видимо, готовил заранее.

— Пятьсот двадцать миллионов франков это примерно сто девяносто пять миллионов рублей золотом. Сумма очень колоссальная. Половина пойдёт на Мурманскую верфь, это позволит нам ускорить строительство минимум вдвое. Вместо десяти лет управимся за пять. Четверть на секретный проект в Воронеже, как вы и хотели. Оставшаяся четверть на достройку станкостроительных заводов и на элеваторную сеть, все остальное на ускорение строительства жд дороги. Но я должен предупредить, Ваше Величество: даже с этим кредитом у нас будет дефицит примерно в двадцать миллионов рублей на ближайшие два года. Его придётся покрывать либо из внутренних займов, либо из ускоренного сбора новых налогов.

— Дефицит меня не пугает, если он временный и обеспечен будущими доходами, — ответил Кирилл. — А вот что меня беспокоит: насколько мы будем зависимы от французов? Я не хочу, чтобы через десять лет они диктовали нам условия так же, как сейчас диктуют туркам или китайцам.

Лобанов-Ростовский, погладив седую бакенбарду, ответил с той осторожностью, которая свойственна старым дипломатам:

— Зависимость всегда взаимна, Ваше Величество. Мы будем должны им деньги, они будут должны нам безопасность, несмотря на то, что это мы им гарантировали безопасность. Мы будем поставлять им лес и керосин, а они нам станки и инженеров. Если мы увязнем в отношениях настолько, что разрыв станет невыгоден обеим сторонам, это и будет гарантией. Главное не ослаблять собственной промышленности. Пока мы строим заводы, пока мы выпускаем свои станки, пока мы готовим своих инженеров, мы остаёмся хозяевами положения.

— Именно так я и мыслю, — сказал Кирилл. — Поэтому подписание договора это не финал, а начало. Завтра я хочу провести церемонию не в парадной зале Зимнего, а здесь, в Аничковом, в моём кабинете. Без лишней помпы, без толпы журналистов. Только мы, французы и секретари. Мы подпишем основной договор о союзе, секретный протокол о военных обязательствах и кредитное соглашение. А после этого я хочу поговорить с Аното один на один.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну и стал смотреть на Неву. По серой воде медленно скользил буксир, тянувший за собой баржу с дровами. Обычный петербургский день. Обычный сумрак. Но для него этот день был необычным. Через несколько часов в этом самом кабинете будет подписан договор, который определит внешнюю политику империи на десятилетия вперёд. Он вспомнил, как в прошлой жизни читал о том, что Александр III, его предшественник в этом теле, годами колебался, не решаясь связать себя союзными обязательствами. Осторожность его была понятна: Россия слишком часто влезала в европейские войны и слишком дорого за это платила. Но теперь времена изменились. Осторожность превратилась в слабость, а слабость в приглашение для агрессора. Кирилл знал это, потому что видел, чем кончилась политика уклонения в той, другой истории. Он не собирался повторять чужих ошибок. Лучше иметь союзника сейчас, чем искать его потом, когда грянет гром. Лучше получить деньги и технологии сейчас, чем пытаться догнать ушедший вперёд мир в одиночку. Пятьсот двадцать миллионов франков это не просто цифра в бюджете. Это Мурманская верфь, которая станет северными воротами империи. Это авиационный завод в Воронеже, о котором пока не знает никто, кроме горстки посвящённых. Это станки для Красноярска и пушки для Порт-Артура. Он знал, что этот союз не будет вечным. Что однажды интересы России и Франции разойдутся. Но сейчас, в 1896 году, этот договор был нужен обеим сторонам. И он, император, был тем, кто сумел превратить взаимную нужду в работающий механизм.

На следующий день, в три часа пополудни, карета с французским триколором остановилась у подъезда Аничкова дворца. Габриэль Аното, высокий, элегантный, с ухоженной бородкой и живыми, умными глазами, поднялся по лестнице в сопровождении графа Монтебелло и двух секретарей. В кабинете императора их уже ждали: сам Кирилл, стоявший у стола, на котором были разложены тексты договоров, Лобанов-Ростовский и Витте. Никого больше.

Кирилл шагнул навстречу Аното и пожал ему руку. Он знал, что французский министр это один из самых влиятельных политиков Третьей республики, человек, который во многом определяет внешнюю политику Парижа, и знал также, что Аното смотрит на Россию с тем же прагматизмом, с каким он сам смотрел на Францию: как на инструмент для достижения своих целей. Это было честно. Это было понятно. И это устраивало обоих.

— Господин министр, — сказал он по-французски, без переводчика, чем сразу заслужил одобрительный взгляд Аното, — я рад приветствовать вас в Петербурге. Надеюсь, белые ночи произвели на вас впечатление.

— Они прекрасны, Ваше Величество, но, признаюсь, сегодня я ждал не ночи, а утра, чтобы поскорее увидеть вас. То, что мы собираемся подписать, без преувеличения изменит Европу.

— Я тоже так думаю, — ответил Кирилл. — Давайте же сделаем это.

Секретари разложили бумаги на столе. Тексты были подготовлены заранее и на русском, и на французском, с выверенными до запятой формулировками. Основной договор состоял из восьми статей, в которых стороны признавали друг друга стратегическими союзниками, обязывались оказывать взаимную военную помощь в случае нападения третьей державы и соглашались координировать внешнюю политику по ключевым вопросам. Секретный протокол, приложенный к договору, содержал конкретные обязательства по срокам мобилизации, направлениям ударов и обмену разведывательной информацией. Кредитное соглашение, третье в этой пачке, фиксировало сумму, сроки, условия погашения и особо оговаривало, что часть долга может быть выплачена товарами, а именно: лесом, керосином, зерном, льном.

Кирилл внимательно перечитал каждый документ. Он делал это не для вида, он действительно проверял каждую статью, каждую цифру, как проверял когда-то в прошлой жизни контракты на поставку оборудования. Аното, заметив это, переглянулся с Монтебелло, но ничего не сказал. Вместо этого он взял перо и первым поставил свою подпись под договором, такую размашистую, с завитушками, как было принято во французской дипломатии. Затем перо взял Кирилл. Он подписал так же твёрдо, как подписывал указы, — «Николай», без титулов, без лишних украшений, только имя, которое он теперь носил по праву. Секретари промокнули чернила пресс-папье. Дело было сделано.

Когда все формальности были соблюдены и секретари удалились, Кирилл пригласил Аното остаться для приватной беседы. Они прошли в соседнюю гостиную, где был сервирован лёгкий ужин, и сели друг напротив друга, как два старых знакомых, хотя виделись впервые в жизни. Кирилл заговорил первым.

— Господин министр, я хочу, чтобы вы знали: для меня этот союз это не просто бумага. Я собираюсь строить новую Россию, и Франция в этом строительстве это наш главный партнёр. Но я не хочу, чтобы наше партнёрство ограничивалось только военными вопросами. Воюем мы редко, а торгуем каждый день. Я прошу вас помочь мне наладить промышленное сотрудничество. Мне нужны ваши инженеры, самые лучшие, каких вы можете прислать. Мне нужны ваши технологии, не оружие, а гражданские: металлургия, химия, оптика, электротехника. И я готов платить за это не только деньгами, но и сырьём, и доступом к нашему рынку.

Аното слушал с интересом. Он видел перед собой не того молодого императора, о котором в Париже ходили слухи как о чудаке, помешанном на заводах и железных дорогах. Он видел перед собой прагматика, который говорит на языке бизнеса, понятном любому французскому буржуа.

— Ваше Величество, — ответил он, — я передам ваши слова моему правительству. Думаю, они найдут отклик. Но у меня есть встречный вопрос. Мой президент очень хотел бы знать: как вы видите будущее Европы? Германия это наш общий враг. Но что после? Что будет с Австрией, с Балканами, с османскими владениями?

Кирилл усмехнулся. Политик есть политик, он всегда смотрит на шаг вперёд.

— Я вижу Европу как континент, где живут сильные, стабильные государства, связанные торговлей и взаимным уважением. Австрия это дряхлеющая империя, она рано или поздно распадётся, и я не хочу, чтобы её обломки стали яблоком раздора. Балканы это сложный узел, который мы должны развязывать вместе, а не рубить с плеча. Османская империя это больной человек Европы, и когда он умрёт, мы с вами должны быть готовы к тому, чтобы его наследство не досталось кому-то одному. Я не хочу войны за передел мира. Я хочу мира, в котором Россия и Франция будут сильны и уважаемы. Это возможно, если мы будем действовать сообща.

Аното чуть наклонил голову, словно соглашаясь с услышанным, но не до конца. Он был слишком опытным дипломатом, чтобы верить в мир на словах.

— Красивая картина, Ваше Величество. Я бы хотел, чтобы она стала реальностью. Но для этого нам обоим нужно быть сильными. И я рад, что сегодня мы сделали шаг к этой силе.

Они ещё около часа проговорили о деталях: о сроках присылки инженеров, о торговых квотах, о совместных проектах в химической промышленности. Аното оказался человеком дотошным и знающим, он задавал вопросы, которые не задал бы дилетант, и Кирилл, отвечая на них, всё больше убеждался в том, что не ошибся с союзником. Когда наконец французский министр откланялся и карета его скрылась в сумерках белой ночи, Кирилл остался в кабинете один.

Он подошёл к столу, на котором ещё лежали подписанные договоры, и некоторое время стоял, глядя на них. Потом взял один из листов: секретный протокол и перечитал его ещё раз. В этом протоколе было всё, чего он добивался два года: гарантия безопасности, деньги на индустриализацию, доступ к технологиям, партнёрство с великой державой на равных. Но в нём же было и то, чего он опасался: обязательство воевать. Не за себя. За Францию. И однажды это обязательство может быть предъявлено к оплате. Но он понимал и другое, что исполни кредитное соглашение и это обязательство

Он запер документ в сейф и, вернувшись к рабочему столу, развернул большой лист ватмана, на котором уже несколько недель вычерчивалась схема будущего авиационного завода в Воронеже. Теперь у него были деньги на этот проект. Теперь можно было двигаться дальше. Он взял карандаш, склонился над чертежом и забыл о времени. За окнами Аничкова дворца медленно гасла бледная заря, уступая место новому дню. А он всё работал, потому что знал: этот договор — это только начало, и настоящая работа ещё впереди. Но сегодня можно было позволить себе на минуту задуматься о том, что день, который только что миновал, войдёт в учебники истории. И войдёт он туда не как день поражений и уступок, а как день, когда Россия нашла союзника и получила средства для великого рывка. И он, император, был тем, кто этот день создал.