Спустя время.

Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце и смотрел на ведомость, которую только что принёс Витте. Ведомость была сухой, как все финансовые документы, но за её колонками цифр скрывалась история, которая ему очень не нравилась. Французский кредит, полученный на таких выгодных условиях, имел одно неудобное последствие: часть долга следовало погашать товарами, и товары эти нужно было произвести в достаточном количестве. Лес, керосин, зерно, лён всё это требовалось поставлять во Францию в объёмах, которые вдвое превышали нынешние возможности российской промышленности. Между тем спрос рос и внутри страны, и у других иностранных покупателей, а фабрики, которые он заложил, только начинали выходить на проектную мощность. Получалась дилемма: если гнать товар только французам, встанут другие рынки. Если распределять поровну, то не хватит никому. А если не поставить товар вовремя, придётся платить звонкой монетой из казны, которая и без того трещала по швам от количества проектов начатых императором.

Он отодвинул ведомость и вызвал Стрепетова.

— Мне нужен Морозов, — сказал он коротко. — Телеграфируй в Архангельск: пусть готовит фабрику к высочайшему осмотру. Я выезжаю завтра.

И вот теперь, спустя трое суток пути, поезд снова подходил к знакомому перрону архангельского вокзала. За окном проплывали всё те же северные пейзажи: сосны, болота, серое небо, но теперь к ним добавилось нечто новое: вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогожей и ждущей отправки. Грузовые составы, гружённые доской и фанерой, встречались всё чаще. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, суетились рабочие, грузившие лес на платформы. Фабрика работала. Но работала ли она так, как ему было нужно?

Савва Морозов встретил императора на перроне, всё такой же сухощавый, всё с тем же лихорадочным блеском в глазах, но теперь уже не в простой тужурке, а в добротном сюртуке, с орденом на шее, пожалованным за успешное ведение дела. Он явно гордился и фабрикой, и собой, но, завидев выражение лица императора, сразу перестал улыбаться.

— Ваше Величество, я готов показать вам всё, что мы сделали. Вторая очередь запущена, третья строится. Но я вижу, что вы не с простым осмотром.

— Вы правы, Савва Тимофеевич, — ответил Кирилл, пожимая ему руку. — Я приехал ставить задачу. И задача эта такова: фабрика должна давать столько продукции, чтобы нам хватало и на Францию, и на прочих покупателей, и на собственные нужды. И не через пять лет, а через год. Покажете мне, как это можно сделать, — хорошо. Не покажете, то будем думать, как расширяться иначе.

Они поехали к фабрике. За год, прошедший с прошлого его визита, промышленный городок разросся почти вдвое. К уже знакомым корпусам добавились новые: цех фанерного производства, сушильные камеры второй очереди, склад готовой продукции размером с хороший вокзал. Трубы котельной дымили ровным, густым дымом, а от реки, где теперь стояли уже не два, а четыре причала, доносились гудки пароходов. На одном из причалов как раз шла погрузка: ящики с фанерой уходили на борт норвежского судна. На другом стоял пароход под французским флагом, тот самый, который должен был везти первую партию леса в Руан в счёт погашения кредита. Кирилл заметил его и, указав на него Морозову, спросил:

— Сколько они берут?

— Десять тысяч кубов фанеры и столько же доски, Ваше Величество. Это первая поставка. Но французы запросили ещё вдвое больше на будущий год. Говорят, готовы брать всё, что мы дадим, по нашей цене. Но мы пока физически не можем дать больше.

— Вот об этом я и хочу поговорить, Савва Тимофеевич.

Они прошли в административный корпус, где в том же самом скромном зале с картами и чертежами Морозов разложил перед императором производственные ведомости. Цифры, которые он приводил, были по-своему впечатляющими. За минувший год фабрика удвоила выпуск фанеры и доски, довела качество до европейского стандарта, завоевала рынки Скандинавии, Голландии и Англии. Но те же цифры неумолимо показывали, что при нынешних мощностях фабрика может дать не более шестидесяти процентов от того, что требовалось для покрытия французских обязательств, внутреннего спроса и экспорта в третьи страны. Оставшиеся сорок процентов всё ещё уходили за границу в виде кругляка, того самого, с которым Кирилл поклялся покончить.

— Мне нужна третья очередь, — сказал Кирилл, откладывая ведомость. — И четвёртая. Всё, что вы успеете построить за ближайшие два года. Я дам вам на это средства из французского кредита отдельной строкой. Но с условием: через год фабрика должна выдавать вдвое больше продукции. Через два ещё вдвое. Я хочу, чтобы слово «кругляк» исчезло из таможенных отчётов навсегда. Чтобы всё, что мы продаём за границу, было обработано здесь: в доски, в фанеру, в мебельный щит, в паркет, во что угодно, но только не в сыром виде. Государство поддержит вас пошлинами: те, кто гонит кругляк, будут платить повышенный тариф. Те, кто продаёт готовое, получит льготы. Но фабрика должна быть готова переварить весь этот лес.

Морозов слушал, записывал, но Кирилл заметил, что он несколько раз хмурился, и понял: есть ещё что-то, о чём промышленник не решается сказать прямо.

— Вы чем-то обеспокоены, Савва Тимофеевич? Говорите как есть.

— Ваше Величество, — Морозов помедлил, — я могу построить ещё два цеха. Я могу нанять ещё пятьсот рабочих. Но есть предел, который от меня не зависит. Лес. Сейчас мы берём его с делянок в радиусе ста вёрст. Строевой лес там есть, но его не бесконечно много. Если мы будем наращивать объёмы такими темпами, через десять лет вокруг Архангельска не останется ни одного спелого дерева. Мы вырубим всё. И тогда фабрика встанет, сколько цехов ни строй.

Кирилл выслушал это и вдруг почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он помнил фотографии из будущего, те, что видел ещё в прошлой жизни: вырубленные, обезображенные леса, пустоши на месте тайги, и это было не только в Сибири, но и на русском Севере. Тогда, глядя на эти фотографии, он думал: «Кто же это допустил?» Теперь он сам был тем, кто мог либо допустить, либо предотвратить. И ответ был очевиден.

— С этого дня, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую твёрдость, которая не оставляла сомнений в том, что приказ будет исполнен, — мы вводим правило: сколько вырубил, столько посади. Я хочу, чтобы при фабрике был создан лесной питомник. Не маленький, не для галочки, а настоящий, на сотни десятин. Пусть выращивают саженцы: сосну, ель, лиственницу, дуб. Каждую весну новые деревья должны идти в землю на месте вырубок. Я поручу министерству земледелия разработать устав о лесовосстановлении для всех казённых и частных рубок. Но ваша фабрика, Савва Тимофеевич, станет образцом. Вы сделаете это первым, и другие последуют за вами.

Морозов записал это в свой блокнот и, Кирилл заметил, напротив слов «питомник» поставил несколько вопросительных знаков. Видимо, он никогда прежде не занимался лесовосстановлением и теперь прикидывал, во сколько это обойдётся. Но спорить не стал. Он уже знал, что если император сказал «хочу», то это не пожелание, а директива, и спорить с ней это только терять время.

Они вышли из административного корпуса и направились к реке, туда, где заканчивалась узкоколейка и начинались причалы. У причалов жизнь кипела: краны поднимали тюки с фанерой, рабочие ворочали доски, пароходы дымили. Кирилл остановился и долго смотрел на эту картину. Потом, не оборачиваясь к Морозову, сказал:

— Я хочу, чтобы через десять лет, когда кто-нибудь спросит, где берут лучший лес в Европе, ему отвечали: в России. И чтобы тот, кто это спросит, приехал сюда и увидел не пустошь, а лес. Густой, здоровый, молодой. И завод, который работает. И людей, которые при деле. Вот тогда я скажу, что мы сделали то, что должны были сделать.

Морозов стоял рядом, молчал и смотрел туда же, куда и император, а именно: на реку, на корабли, на бесконечные штабеля леса, который уходил в мир и платил по счетам империи. Он, кажется, впервые за долгое время задумался не о прибыли, а о том, что останется после него. Останется ли лес? Или только цифры в бухгалтерских книгах?

— Ваше Величество, — произнёс он наконец, — питомник будет. Лес будет. Фабрика будет. Я вам это обещаю.

Кирилл обернулся и посмотрел ему в глаза. Он увидел там не только купеческий расчёт, но и что-то ещё, что-то похожее на ту самую искру, которая загорается в людях, когда они перестают работать только ради денег и начинают работать ради дела.

— Тогда я спокоен, — сказал он. — А теперь покажите мне, что у вас с новой сушильной камерой. Мне говорили, там пар подаётся под высоким давлением. Это правда?

И они пошли обратно, в цеха, в жар и грохот, обсуждая уже не стратегию, а детали: температуру сушки, влажность сырья, скорость подачи пил. Потому что именно из таких деталей, а не только из великих планов, и вырастала та самая Россия, которую он строил.

Поезд императора уже стоял под парами на архангельской станции, готовый тронуться в долгий обратный путь, когда Кирилл, уже поднявшийся было в вагон, вдруг остановился на подножке и повернулся к провожавшему его Морозову. Что-то не давало ему покоя: какая-то мысль, которая бродила в голове весь последний час, пока они осматривали сушильные камеры и говорили о питомнике. Мысль эта была не о лесе, не о станках, не о пиломатериалах. Она была о деньгах, о тех самых деньгах, которые Франция согласилась принимать товаром вместо звонкой монеты.

— Савва Тимофеевич, — сказал он, спускаясь обратно на перрон, — задержите отправление на четверть часа. Я хочу ещё раз пройти с вами в административный корпус. Есть разговор.

Морозов, уже мысленно распрощавшийся с императором и начавший прикидывать, как организовывать питомник, удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Они вернулись в тот самый зал, где ещё полчаса назад обсуждали графики поставок, и Кирилл, не садясь, подошёл к карте, висевшей на стене. Карта изображала не Россию, а Европу: линии торговых путей, порты, рынки сбыта. Некоторое время он молча смотрел на неё, потом обернулся.

— У меня вопрос, Савва Тимофеевич. Мы поставляем французам доску и фанеру. Сколько стоит кубический метр нашей фанеры по контракту?

Морозов назвал цифру.

— А сколько стоит готовый мебельный гарнитур, сделанный из такого же дерева, но проданный в Париже под маркой какого-нибудь парижского краснодеревщика?

Морозов, почуяв, куда клонит император, усмехнулся и назвал другую цифру в пятнадцать раз большую.

— Именно, — Кирилл ткнул пальцем в карту. — Мы продаём лес, а французский столяр превращает его в стулья, столы и буфеты, которые стоят вдесятеро дороже сырья. Мы кормим парижских ремесленников, вместо того чтобы кормить своих. Это несправедливо. И главное это глупо с точки зрения казны. Если мы будем продавать готовую мебель, мы сможем погасить французский кредит втрое быстрее и получить сверху прибыль, а не только закрытие долга.

Он отошёл от карты и сел за стол, жестом пригласив Морозова садиться напротив.

— Я хочу, чтобы прямо здесь, в Архангельске, рядом с вашей фабрикой, был построен мебельный цех. Не мастерская на двадцать человек, а полноценное производство, оснащённое лучшими станками: шлифовальными, фрезерными, токарными по дереву. Цех должен выпускать мебель дорогую, высокого качества, на уровне лучших европейских образцов. Стулья, столы, буфеты, комоды, книжные шкафы, спальные гарнитуры. Всё из нашего леса, всё обработано здесь, всё продано за границу по цене, которую мы сами назначим. Спрос будет: Европа богатеет, буржуазия растёт, каждый лавочник хочет обставить свой дом не хуже, чем у аристократа. Мы дадим ему такую мебель. И он заплатит нам.

Морозов слушал, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно подрагивали, явно признак того, что мозг промышленника уже включился на полную мощность, просчитывая затраты, окупаемость, сроки. Но одновременно на его лице проступало и сомнение.

— Ваше Величество, идея прекрасная. Я сам думал об этом ещё год назад, но не решился загружать вас ещё одной затеей. Сейчас могу сказать так: дело стоящее. Но есть три загвоздки. Первая это кадры. Где взять столяров-краснодеревщиков такого уровня, чтобы их мебель покупали в Париже? У нас хорошие плотники, но мебель это другое искусство. Вторая это мода. Европейский покупатель капризен. Сегодня в моде одно, завтра другое. Мы должны не просто сделать мебель, а сделать такую, которая будет соответствовать вкусу парижского или лондонского буржуа. И третья это станки. То оборудование, что у нас есть, не годится для тонкой работы. Нужно закупать специальное, скорее всего, у немцев или швейцарцев.

Кирилл ответил не сразу. Он ожидал этих вопросов и подготовился к ним.

— По кадрам. Я уже думал об этом. Первых мастеров мы пригласим из Европы, не французов, пожалуй, а шведов или датчан, у них хорошая школа. Они обучат наших. Для этого при мебельном цехе мы откроем ученическую мастерскую. Через три года у нас будут свои краснодеревщики не хуже парижских. По моде: наймём художника-проектировщика, который будет следить за европейскими журналами, посещать выставки, присылать эскизы. Вы, Савва Тимофеевич, сами ездите в Европу не раз в год, вот и возьмите это в свою заботу. Мебель должна быть не просто добротной, а красивой. Той, которую захочется поставить в гостиной, а не прятать в чулан. По станкам: закупим. Деньги есть. Я распоряжусь, чтобы Вите выделил из французского кредита отдельную сумму на оснащение мебельного цеха. Десять тысяч рублей это достаточно для начала?

Морозов кивнул, и по его лицу Кирилл понял, что промышленник уже мысленно перенёсся в будущее, где на месте пустыря рядом с фабрикой стоит длинный кирпичный корпус с большими окнами, внутри которого пахнет лаком и полировкой, а на верстаках лежат детали будущих гарнитуров. Рядом с ним в этом видении стояли и покупатели, не архангельские купцы, а иностранцы, прибывшие на специально построенный выставочный зал. Морозов даже прищурился, словно уже прикидывал, где разместить этот самый зал.

— Я поддерживаю это дело, Ваше Величество, — произнёс он наконец. — Более того, я хочу предложить вот что. Когда цех заработает и пойдёт первая продукция, мы не просто будем продавать её за границу, а устроим в Архангельске постоянную ярмарку. Пусть сюда приезжают оптовики из Европы, смотрят образцы, заключают контракты. Мы можем сделать так, что слово «архангельская мебель» станет знаком качества не хуже «венской».

— Хорошо, — сказал Кирилл, поднимаясь. — Начинайте готовить смету. Я жду её через месяц. Строительство начнём весной, одновременно с третьей очередью фанерного цеха. И ещё одно, Савва Тимофеевич. Вы правильно заметили: мебельный цех это не производство первой необходимости. Он даст отдачу не через год, а через три, может быть, пять. Но именно поэтому я хочу, чтобы он был заложен сейчас. Пока мы строим дороги, заводы и верфи, мы должны думать и о том, что будет после. Когда всё остальное сделано, мебельный цех станет той самой вишенкой на торте, которая покажет Европе: Россия умеет не только пахать и воевать. Россия умеет создавать красоту. И эта красота будет стоить денег. Огромных денег.

Он пожал руку Морозову и на этот раз действительно направился к поезду. Через несколько минут паровоз дал гудок, и состав, лязгнув сцепками, тронулся. За окнами замелькали пригороды Архангельска, затем были знакомые леса, болота, редкие деревушки. Кирилл сидел у окна, но уже не смотрел наружу. Перед ним лежала раскрытая записная книжка, и в ней, среди других пометок, появилась новая строчка: «Мебельный цех. Архангельск. Весна 1897. Смета Морозов». А ниже, помельче, приписка для себя: «Пусть Европа покупает не просто доски. Пусть покупает стулья, за которые заплатит вдесятеро. И пусть знает, у кого она их купила».

Путь до Петербурга занял почти четыре дня. В столице его ждал Витте с новыми предложениями по налогам, Столыпин с первыми результатами переселенческой программы, Обручев с мобилизационными расчётами для французов. Он знал, что снова погрузится в работу, что опять будет недосыпать и забывать обедать, и всё же в глубине души он чувствовал удовлетворение. Архангельская фабрика выходила на новый уровень. Лес, который ещё вчера был просто деревьями, теперь должен был превратиться в мебель, сначала простую, потом дорогую, потом лучшую в Европе. И это превращение, как и всё, что он делал, было не просто бизнесом. Это была политика. Экономическая политика, которая делала Россию сильнее без единого выстрела.

Поезд набирал ход. Впереди был Петербург, а за ним новые проекты, новые заводы, новые замыслы. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и позволил себе на несколько минут представить, как через несколько лет в парижском салоне какой-нибудь мсье Дюпон будет принимать гостей и с гордостью показывать им новый гарнитур из карельской берёзы, сделанный в далёком русском Архангельске. И никто не посмеет сказать, что это не лучшая мебель в Европе.