Двадцатого мая 1897 года императорский поезд отошёл от перрона Курского вокзала в Москве и взял курс на юг. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, поля, маленькие станции с непременными цветочными клумбами и белыми заборами. Весна в этом году выдалась дружной и тёплой, и земля, ещё недавно серая и мокрая, теперь покрылась нежной зеленью. Но мысли императора были далеко от идиллических пейзажей. Он думал о Воронеже. О заводе, который заложил почти год назад и о котором с тех пор получал лишь сухие отчёты да телеграммы. Теперь он ехал туда лично, чтобы увидеть всё своими глазами.

Воронежский авиационный завод был одним из самых секретных его проектов. О нём не писали газеты, его не упоминали в министерских реляциях. Даже многие члены Государственного совета не знали, что на юге России, вдали от любопытных глаз, строится предприятие, которому суждено было изменить саму природу войны. Кирилл знал, что Франция, Англия и Германия тоже ведут опыты с летательными аппаратами, но никто из них ещё не дошёл до стадии промышленного производства. Если он успеет первым, Россия получит преимущество, которое трудно переоценить. А если опоздает, то будет догонять, теряя людей и время.

Поезд прибыл в Воронеж ранним утром 22 мая. На перроне императора встречали всего несколько человек: полковник Ульянин, начальник строительства, и молодой инженер-поручик, которого Кирилл помнил по предыдущим совещаниям. Никаких парадных караулов, никаких оркестров. Завод строился в обстановке строжайшей секретности, и даже визит государя был обставлен как рядовая инспекция. Кирилл, выйдя из вагона, коротко поздоровался и сразу направился к ожидавшему экипажу. Он не хотел терять ни минуты.

Дорога от вокзала до завода занимала около получаса. Она шла через предместья, мимо садов и огородов, мимо небольших домиков, крытых соломой. Но чем ближе они подъезжали к месту, тем заметнее менялся пейзаж. Исчезли огороды, уступив место расчищенным площадкам. Появились штабеля кирпича, горы песка и гравия, длинные сараи для хранения материалов. Затем показались и сами заводские корпуса.

Кирилл, увидев их, невольно подался вперёд. Он помнил это место год назад: пустырь, поросший бурьяном, да несколько колышков, обозначавших границы будущих цехов. Теперь перед ним раскинулся настоящий промышленный ансамбль: несколько длинных кирпичных корпусов с высокими застеклёнными крышами и большими арочными окнами. Центральный корпус, самый крупный, имел два этажа и был увенчан небольшой башенкой с часами. Из труб котельной валил ровный белый дым. Над воротами, через которые въезжали грузовые повозки, висела скромная вывеска: «Воронежский механический завод № 4». Никакого упоминания авиации, только номер, ничего не говорящий постороннему.

Ульянин, сидевший рядом с императором в экипаже, доложил, что строительство велось в три смены, без выходных и праздников. Люди работали при свете керосиновых ламп и факелов, когда не хватало дневного света. Заключённые, присланные по высочайшему повелению, рыли котлованы и подвозили материалы. Солдаты инженерных частей монтировали металлоконструкции. Вольнонаёмные каменщики и плотники возводили стены. Завод рос так быстро, что местные крестьяне, по словам Ульянина, крестились, проезжая мимо: на их глазах за месяц вырастало то, чего раньше здесь не было вовсе. Первый производственный корпус, тот самый, где теперь размещался сборочный цех, был готов за очень короткий срок. Ещё несколько месяцев ушло на монтаж оборудования. Сейчас, меньше чем через год после закладки первого камня, завод уже работал.

Кирилл вышел из экипажа у ворот и направился в цех. Ульянин и сопровождавшие его инженеры едва поспевали за ним. Внутри было светло: свет лился сквозь застеклённую крышу и широкие окна, и воздух пах деревом, лаком, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым, что Кирилл не мог определить, но что казалось ему знакомым. Позже он понял: это был запах нового. Запах только что созданного, ещё не обкатанного, не притёртого. Запах рождения.

Сборочный цех поражал размерами. Он был вытянут в длину на добрых пятьдесят саженей и разделён на несколько пролётов. В первом пролёте стояли деревянные стапеля: огромные, похожие на скелеты неведомых животных, на которых рабочие собирали каркасы будущих аэропланов. Вдоль стен тянулись верстаки, уставленные инструментами. Под потолком, на специальных балках, были подвешены готовые детали: лонжероны, нервюры, расчалки. В центре зала, на самом большом стапеле, вырисовывались контуры того, ради чего всё это строилось, а именно первого русского аэроплана.

Кирилл подошёл к стапелю и долго стоял молча. Машина была ещё далека от завершения, но уже угадывались её обводы. Моноплан с размахом крыла около десяти метров, длинным фюзеляжем, напоминавшим тело стрекозы, и хвостовым оперением, собранным из деревянных реек и обтянутым полотном. Никакой брони, никакого вооружения, а только каркас, только форма. Но в этой форме уже чувствовалось что-то живое, стремительное, готовое вот-вот сорваться с места и уйти в небо.

Рядом со стапелем, склонившись над чертежами, стояли несколько человек в рабочих блузах. Среди них Кирилл сразу заметил невысокого, сухощавого француза с аккуратно подстриженными усиками, того самого Луи Блерио, чьё имя он знал ещё из прошлой жизни. Блерио, увидев императора, выпрямился и поклонился. Остальные последовали его примеру.

— Месье Блерио, — сказал Кирилл по-французски, — рад видеть вас в Воронеже. Надеюсь, путешествие не было слишком утомительным.

Блерио ответил, что путешествие было долгим, но интересным, и что он счастлив работать над проектом, который может изменить будущее. Затем он, чуть замявшись, добавил, что работа продвигается, но есть трудности. Кирилл попросил говорить прямо, без дипломатических увёрток. Тогда Блерио, переглянувшись с коллегами, начал излагать.

Трудностей было две. Первая это центровка. Монопланная схема, выбранная Блерио, была аэродинамически чище биплана, но требовала очень точного расчёта центра тяжести. Двигатель, который предполагалось установить в носовой части, был тяжелее, чем ожидалось. Чтобы уравновесить его, приходилось удлинять хвост и добавлять балласт, а это увеличивало общий вес машины. Получался порочный круг: больше вес это больше нагрузки на крыло, что в свою очередь больше площадь крыла и снова больше вес. Блерио и его команда уже несколько недель бились над этой проблемой и пока не нашли окончательного решения.

Вторая трудность это двигатель. Мотор «Антуанетт», закупленный во Франции, имел мощность около двадцати пяти лошадиных сил. Этого хватало, чтобы поднять машину в воздух, но с очень небольшой полезной нагрузкой. Пилот, запас топлива на полчаса полёта и всё. Ни о каком вооружении, ни о каком втором члене экипажа не могло быть и речи. Блерио прямо сказал, что для полноценного военного аэроплана нужен мотор как минимум вдвое мощнее. Такого у русских пока нет, а покупать за границей это значит раскрыть секрет.

Пока Блерио говорил, один из его помощников, молодой инженер с самоуверенным лицом, стоявший чуть поодаль, тихо, но так, чтобы слышали окружающие, заметил:

— Возможно, русским стоило бы начать с чего-то попроще. С планёра, с воздушного змея. А потом уже браться за моторный полёт.

В цехе повисла тишина. Полковник Ульянин побагровел. Инженеры замерли. Блерио бросил на помощника быстрый, злой взгляд, но было поздно, слова уже прозвучали. Кирилл медленно повернулся к молодому французу. Несколько секунд он смотрел на него в упор, и под этим взглядом самоуверенность инженера начала таять, как снег под солнцем. Затем император заговорил: спокойно, без крика, но с той стальной интонацией, от которой у присутствующих пробегал холодок по спине:

— Месье, я ценю ваш опыт и ваши знания. Именно поэтому вы здесь. Но позвольте вам напомнить: этот завод, на котором вы сейчас стоите, был построен меньше чем за год. На пустом месте. Рабочими, которые до этого никогда не видели аэроплана. Инженерами, которые учились по книгам. И мы построили его сами, без посторонней помощи. Так вот, запомните: мы не ищем лёгких путей. Мы начали с того, что построили завод. Через год мы полетим. И я советую вам быть на борту, когда это произойдёт, а не наблюдать с берега.

Он замолчал. Молодой инженер, побледнев, пробормотал извинения. Блерио, старый и опытный, поспешил заверить, что его команда сделает всё возможное, чтобы уложиться в сроки. Кирилл кивнул и, оставив французов обсуждать свои центровки, направился дальше по цеху. Ульянин, следуя за ним, тихо заметил, что французы, при всех их знаниях, иногда бывают невыносимы. Кирилл ответил, что неважно, кто именно построит машину: француз, русский или китаец. Важно, чтобы она полетела. А для этого нужно, чтобы все работали вместе. Но напоминать о том, кто здесь хозяин, иногда полезно.

Затем они вышли на заводской двор и направились к полигону: огромному ровному полю, расчищенному в трёх верстах от завода. Здесь, на утрамбованной грунтовой дорожке, уже стоял планёр: лёгкая, почти невесомая конструкция из бамбука и полотна, похожая на гигантского кузнечика. Вокруг планёра суетились механики. Испытатель, молодой офицер, прикомандированный к заводу, уже сидел в открытой кабине и проверял рули. Планёр должны были разогнать по полю с помощью лебёдки, намотанной на вал паровой машины.

Кирилл занял место на небольшой наблюдательной вышке, построенной у края поля. По команде Ульянина паровая машина загудела, трос натянулся, и планёр, дёрнувшись, покатился по траве. Он бежал всё быстрее и быстрее, подпрыгивая на кочках, и наконец, оторвавшись от земли, пролетел несколько саженей, прежде чем снова коснуться травы. Это был не полёт в полном смысле слова, а скорее длинный прыжок. Но для тех, кто стоял на вышке, это было чудо. Человек, пусть на несколько секунд, но оторвался от земли. Кирилл, не отрываясь, смотрел на планёр, пока тот не остановился в дальнем конце поля. Затем он повернулся к Ульянину и, уже не сдерживая эмоций, сказал:

— Полковник, это работает. Я видел это. Теперь главное это мотор.

Они проговорили ещё около часа, обсуждая детали. Ульянин докладывал, что параллельно с доводкой французского проекта русские инженеры разрабатывают свой вариант, это биплан, который обещает быть устойчивее и грузоподъёмнее. Работы идут медленнее, но результаты обнадёживают. Кирилл одобрил оба направления и приказал не жалеть средств на испытания.

К концу дня, уже покидая завод, Кирилл собрал всех: французов, русских инженеров, Ульянина, мастеров, в небольшом зале административного корпуса. Он говорил недолго, но каждое его слово падало весомо. Он сказал, что доволен увиденным. Завод построен в рекордные сроки. Работа идёт, и идёт хорошо. Но этого мало. Он хочет, чтобы к осени следующего года, а именно к октябрю 1898 года, первый русский аэроплан с мотором поднялся в воздух. Не планёр, не модель, а полноценная машина, способная нести пилота и груз. Он понимает, что это трудно. Он понимает, что это требует времени и средств. Но он верит, что люди, собравшиеся здесь, способны это сделать. И он лично приедет через год, чтобы увидеть полёт. А пока тоьько работать. Каждый день, каждую смену. Потому что время не ждёт, и другие страны тоже не спят.

Он вышел из зала и направился к экипажу. Ульянин, провожавший его, спросил, не желает ли Его Величество отдохнуть с дороги. Кирилл ответил, что отдохнёт в поезде, на пути в Нижний Новгород. График был плотным: сразу после Воронежа он отправлялся на ГАЗ, затем уже на Урал, в Сибирь, к Тихому океану. Ему предстояло проехать полстраны и увидеть всё, что он построил за эти годы. И Воронеж был только началом.

Уже сидя в вагоне, он сделал короткую запись в путевом дневнике: «Воронеж. 22 мая 1897 года. Завод построен. Цеха работают. Планёр испытан. Французы учатся вежливости. Срок октябрь 1898 года. Через год вернусь и увижу первый полёт». Затем, подумав, добавил: «Они думают, что это невозможно. Они просто не знают, с кем имеют дело». Он закрыл дневник и стал смотреть в окно. За стеклом проплывали поля и перелески, а впереди его ждал Нижний Новгород. И ГАЗ. И новые испытания.