В середине мая 1897 года, когда черёмуха в петербургских садах уже отцвела, уступив место первой сирени, а Нева окончательно очистилась от льда и теперь катила свои серые воды к заливу, Кирилл получил от адмирала Макарова короткую телеграмму. Она состояла всего из трёх слов: «Лодка готова. Жду». Он прочитал её, стоя у окна своего кабинета, и почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло и это был не страх, не волнение, а то особое, с трудом сдерживаемое нетерпение, которое всегда предшествовало важным испытаниям. Подводная лодка, заложенная почти два года назад, прошедшая через бесчисленные переделки, споры инженеров, нехватку средств и сомнения скептиков, наконец была готова к своему первому настоящему выходу в море. И он, император, должен был присутствовать при этом.

Он выехал в Кронштадт ранним утром 17 мая, не взяв с собой никого из министров, только адъютанта, охрану и неизменного Стрепетова. День выдался на удивление тихим и ясным, редкая удача для балтийской весны. Финский залив, ещё недавно серый и неприветливый, теперь лежал перед ним, как огромное зеркало, лишь слегка подёрнутое рябью от лёгкого восточного ветра. Вода была ещё холодна, не больше десяти градусов, но солнце уже пригревало по-летнему, и на пирсе Кронштадтского порта, куда прибыл императорский катер, было почти тепло.

Макаров ждал его на причале. Адмирал, одетый не в парадный мундир, а в простую морскую тужурку без знаков различия, выглядел уставшим, но довольным, так выглядит человек, который долго и трудно шёл к цели и наконец видит её перед собой. Рядом с ним стояли инженеры Балтийского завода, те самые люди, которые два года корпели над чертежами и переделывали узлы один за другим, и командир лодки лейтенант Белкин, молодой, но уже опытный моряк и спокойными, уверенными движениями. Чуть поодаль, у края пирса, покачивалась на воде сама лодка. Она была невелика, чуть больше десяти саженей в длину, с сигарообразным стальным корпусом, окрашенным в тёмно-серый, почти чёрный цвет. Над водой возвышалась только небольшая рубка с иллюминаторами и выдвижной вентиляционной трубой. Ничего лишнего, ничего для красоты, только функциональность, только расчёт.

Кирилл подошёл к краю пирса и долго стоял молча, разглядывая лодку. Он знал, что этот маленький, неказистый корабль это не просто первый подводный аппарат русского флота. Это был прообраз будущего оружия, способного изменить саму природу морской войны. Там, в другой истории, подводные лодки станут грозой океанов, они будут топить броненосцы и крейсера, блокировать порты и наводить ужас на торговые суда. И начиналось всё здесь, на этом пирсе, в этот майский день.

— Докладывайте, Степан Осипович, — сказал он, не отрывая взгляда от лодки.

Макаров шагнул ближе и начал доклад, коротко, по-военному. Лодка построена по усовершенствованному проекту, с учётом всех замечаний, высказанных императором на стадии чертежей. Корпус у нас стальной, клёпаный, рассчитанный на глубину до тридцати саженей. Двигатель у нас бензиновый для надводного хода и электрический, питающийся от аккумуляторов, для подводного. Вооружение два торпедных аппарата, стреляющих самодвижущимися минами Уайтхеда, с запасом в четыре торпеды. Экипаж целых четыре человека: командир, рулевой, механик и минный офицер. Лодка уже прошла швартовые испытания у стенки, проверили герметичность корпуса, работу двигателей, системы погружения и всплытия. Сегодня ее первый выход в залив, пробное погружение на малую глубину, не более пяти саженей. Если всё пройдёт успешно, следующим этапом станет торпедная стрельба.

Кирилл выслушал доклад и задал несколько вопросов: о системе вентиляции, о запасе воздуха, о средствах спасения. Макаров отвечал чётко, но по его лицу было видно, что он тоже волнуется, хоть и старается не подавать виду. Он слишком хорошо знал, что такое первое испытание нового корабля, тем более такого, какого ещё не было в русском флоте.

— Я пойду на катере, — сказал Кирилл. — Хочу видеть всё своими глазами. Но предупреждаю, Степан Осипович: никакого геройства. Если что-то пойдёт не так, немедленно прекращайте испытания. Лодку можно построить новую. Людей точно не вернёшь.

Макаров кивнул и отдал команду. Экипаж занял свои места. Белкин, проходя мимо императора, на мгновение задержался и, чуть поклонившись, сказал:

— Ваше Величество, не извольте беспокоиться. Мы вернёмся.

Кирилл посмотрел ему в глаза. Ему было около тридцати, но выглядел он старше, флотская служба старит быстро. У него была жена и двое детей, Кирилл знал это из сводок. И сейчас этот человек, спокойный и уверенный, спускался в стальную трубу, которая через несколько минут должна была уйти под воду. Император вдруг остро, почти физически ощутил груз ответственности, который он нёс. Он посылал людей на риск. Он, и никто другой. И если что-то случится, эта вина ляжет на него.

Он занял место на паровом катере, который должен был сопровождать лодку на всём протяжении испытаний. Катер отошёл от пирса и направился к условленной точке в нескольких милях от берега, где глубина позволяла безопасно погрузиться и всплыть. Лодка двигалась следом, её бензиновый двигатель мерно стучал, и она шла по гладкой воде, оставляя за собой едва заметный пенный след. Над заливом стояла тишина, нарушаемая только стуком машин и криками чаек.

В точке погружения лодка застопорила ход. С катера было видно, как люк рубки закрылся, как убрали вентиляционную трубу. Затем заработал электромотор, низкое, едва слышное гудение, и лодка начала медленно, очень медленно уходить под воду. Кирилл, стоя на носу катера, вцепившись в поручень, смотрел, не отрываясь. Вот вода сомкнулась над палубой. Вот скрылась рубка. Вот над поверхностью остался только тонкий перископ, прочертивший короткую дорожку на зеркальной глади. А через минуту исчез и он. Залив снова стал пустым и ровным, как будто никакой лодки никогда и не было.

Зрелище это было столь завораживающим, что Кирилл забыл о холоде, забыл об усталости, забыл обо всём на свете. Он смотрел на воду, туда, где только что была лодка, и пытался представить, что сейчас происходит там, внизу. Четыре человека в тесном стальном корпусе, при тусклом свете электрических ламп. Холод и мерное гудение мотора. Они идут вслепую, ориентируясь только по приборам: глубиномеру, компасу, часам. И полагаясь на мастерство инженеров, построивших эту машину.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Макаров, стоявший рядом с императором на катере, сверился с часами. По плану лодка должна была пройти под водой около полумили и всплыть в условленной точке, обозначенной буйками. Но перископ не появлялся. Адмирал нахмурился, но ничего не сказал, при погружении задержка в несколько минут была делом обычным.

Прошло ещё десять минут. Затем ещё пятнадцать. Вода оставалась неподвижной. Кирилл, не оборачиваясь, спросил:

— Сколько у них запаса воздуха?

Макаров ответил не сразу. Он знал ответ, но произносить его вслух было страшно.

— Около четырёх часов, Ваше Величество. Может быть, чуть больше, если экономят.

Четыре часа. Кирилл повернулся к нему и, стараясь говорить спокойно, приказал немедленно начинать поиски. Водолазы, которые были наготове, начали спуски. С берега вызвали плавучий кран. А он, император, остался стоять на палубе катера, вцепившись в поручень, и смотрел на воду, которая только что была зеркальной гладью, а теперь казалась бездонной, равнодушной, готовой поглотить всё, что в неё попало.

Время тянулось бесконечно. Солнце, ещё недавно пригревавшее, теперь палило нещадно. Ветер стих окончательно, и над заливом повисла та особенная, гнетущая тишина, какая бывает только перед бедой. Водолазы уходили под воду и возвращались, и по их лицам, когда они снимали медные шлемы, Кирилл читал то, чего они не говорили вслух. Лодка лежала на дне, на глубине около семи саженей, с дифферентом на нос. Корпус, насколько можно было судить, был цел. Но двигатель молчал, и попытки связаться с экипажем через металлический корпус не дали результата. Четыре человека оставались внутри. Четыре жизни, за которые он отвечал.

Он не молился. Он давно разучился верить в молитвы. Но он стоял и ждал, и это ожидание было самым тяжёлым испытанием за все три года его царствования. Тяжелее, чем заговор дяди. Тяжелее, чем пустая казна. Тяжелее, чем известия о голоде. Потому что там он мог что-то сделать, издать указ, выделить деньги, сменить министра. А здесь, на этом катере, он был бессилен. Всё, что он мог, это ждать.

Наконец, ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту, а вода стала совсем тёмной, удалось завести под корпус лодки подъёмные стропы и с помощью плавучего крана медленно оторвать её от грунта. Кирилл, продрогший до костей, но не уходивший с палубы ни на минуту, смотрел, как из мутной воды показывается сначала рубка, затем нос, затем весь корпус, облепленный илом и водорослями. Лодку подтянули к пирсу. Открыли люк.

Первым выбрался Белкин. Бледный, с черными кругами под глазами, но живой. За ним выбрался рулевой, механик, минный офицер. Все четверо были целы, хоть и наглотались дыма. Они щурились от яркого света, кашляли, их шатало от слабости, но они стояли на ногах. Кирилл шагнул к ним и, забыв о протоколе, пожал каждому руку. Белкин, всё ещё не до конца пришедший в себя, доложил, что на глубине произошло короткое замыкание в аккумуляторном отсеке. Началось задымление, электромотор встал. Продуть балласт в аварийном режиме не удалось из-за отказа клапана. Лодка легла на дно, и экипаж, экономя воздух, просидел в темноте несколько часов, ожидая спасения.

Кирилл слушал его и чувствовал, как внутри у него поднимается сложная, почти невыносимая смесь чувств. Облегчение от того, что все живы. Гордость за этих людей, которые не запаниковали, не сдались, сделали всё, что могли. И холодная, стальная решимость немедленно разобраться в причинах, исправить ошибки и продолжить работу. Он ещё раз пожал руку Белкину и сказал, чтобы слышали все:

— Благодарю вас, лейтенант. Вы и ваш экипаж действовали достойно. Жизни людей это главное. Железо мы починим.

Затем повернулся к Макарову и добавил, уже официально:

— Степан Осипович, испытания прекратить до выяснения всех причин аварии. Создать комиссию. Пусть разберут каждый винтик, каждый клапан, каждый фут провода. Я хочу знать, что именно отказало и почему. Аккумуляторы, вентиляция, система аварийного всплытия, всё должно быть проверено и перепроверено. Если нужно, то закажите новые аккумуляторы у французов или немцев. Если нужно, то перепроектируйте клапана. Я не допущу, чтобы в следующий раз лодка осталась на дне.

Макаров, который, казалось, постарел за эти часы на несколько лет, коротко кивнул и тут же начал раздавать указания инженерам. Кирилл же, шагнув к краю пирса, долго смотрел на серую, неподвижную воду залива, которая только что едва не стала могилой для четырёх человек. Он не винил никого, ни Макарова, ни Белкина, ни инженеров Балтийского завода. Они сделали всё, что могли, имея в своём распоряжении технологии, которые ещё вчера были фантастикой. Но он знал и другое: подводная лодка это не игрушка. Это оружие, которое требует абсолютной точности и абсолютной надёжности. И если Россия хочет владеть этим оружием, она должна пройти через неудачи, как через шторм, не отступая и не сбавляя хода.

Он вернулся в Петербург поздней ночью и, едва войдя в кабинет, написал на чистом листе бумаги всего одну фразу: «Неудача это не поражение. Это урок». Затем, подумав, добавил: «Продолжать работы. Срок полгода на исправление. Осенью жду повторных испытаний». Он положил лист в папку, которую Стрепетов утром должен был доставить Макарову, и впервые за долгое время позволил себе несколько часов сна, не потому, что усталость взяла верх, а потому, что знал: завтра снова в бой. И флот, который он строил, выдержит этот удар так же, как выдержал и он сам.