В последний день октября 1896 года Кирилл стоял у окна своего кабинета в Аничковом дворце и смотрел, как порывистый ветер срывает с деревьев последние листья. Осень вступала в свои права, и город готовился к долгой зиме. Но мысли императора были далеки от петербургской непогоды. Перед ним лежала записка от военного министра Ванновского, в которой тот сухо сообщал, что работы по проекту «сухопутного броненосца» натолкнулись на неожиданное препятствие. Препятствие это было не в деньгах, не в чертежах и не в нехватке инженеров. Оно было в двигателе.

Кирилл знал, что рано или поздно этот момент настанет. Ещё когда он впервые, почти два года назад, набросал перед ошеломлёнными генералами контуры будущей бронированной машины, он понимал: всё упрётся в сердце. Танк без мощного, надёжного и компактного двигателя это не танк, а неподвижная мишень. У России не было опыта создания таких моторов. Паровые машины были громоздки, прожорливы и уязвимы. Бензиновые двигатели внутреннего сгорания только начинали появляться, но те, что существовали, двух или десятисильные моторы Яковлева, годились для автомобилей, но не для бронированной машины весом в несколько сотен пудов.

Он вызвал к себе Ванновского, Обручева и двух ведущих инженеров-двигателистов: одного с Путиловского завода, где уже пытались строить стационарные моторы для нужд флота, и другого с завода Нобеля, где накопили богатый опыт в создании нефтяных и керосиновых двигателей. Оба были людьми практическими, с мозолистыми руками и цепким взглядом. Кирилл хотел услышать правду с переднего края.

Совещание началось без долгих предисловий. Ванновский разложил на столе эскиз танка, тот самый, который император собственноручно доработал в прошлый раз, с наклонной бронёй, вращающейся башней и пулемётно-пушечным вооружением. Инженеры склонились над чертежом, и по их лицам Кирилл прочитал смесь восхищения и глубокой озадаченности.

— Ваше Величество, — заговорил пузатый инженер с Путиловского, — машина, безусловно, грандиозна. Но позвольте спросить: что, по вашему замыслу, должно двигать эту крепость? Мы прикинули вес: даже при броне в три четверти дюйма и экипаже из шести человек она потянет не меньше тысячи пудов. Чтобы сдвинуть такую махину с места да ещё и по бездорожью, нужен мотор мощностью никак не меньше ста лошадиных сил. А лучше полтораста. Где мы возьмём такой агрегат? Самый мощный из тех, что мы сегодня можем построить, это судовой керосиновый двигатель Нобеля на сорок сил, и тот весит почти двести пудов. Поставить его на гусеничный ход это значит сделать машину неповоротливой и ненадёжной.

Кирилл выслушал его не перебивая. Он ожидал этого вердикта и внутренне был к нему готов. Затем слово взял нобелевский специалист, сухощавый, с быстрыми нервными движениями. Он подтвердил: их завод способен строить надёжные моторы для насосов, катеров и небольших локомотивов, но форсировать мощность без потери веса и надёжности пока невозможно. Нужны новые сплавы, новые системы зажигания, новые принципы охлаждения. Нужны годы экспериментов. Нужен специальный завод, где можно будет испытывать и доводить двигатели разных типов.

Император долго молчал. Ванновский уже начал нервно перебирать бумаги, Обручев хмурился, а инженеры переглядывались, ожидая, что царь прикажет продолжать любой ценой. Но Кирилл не собирался повторять ошибок, которые он столько раз видел в прошлой жизни, когда амбициозные проекты проваливались из-за того, что строились на незрелой технической базе. Он подошёл к карте России, висевшей на стене, и задумчиво провёл пальцем по Москве.

— Танк мы строить пока не будем, — произнёс он наконец. — То, что вы мне сказали, господа, не поражение. Это просто констатация факта. Мы не можем построить танк, потому что у нас нет для него двигателя. Значит, сначала мы должны построить завод, который создаст такой двигатель. И не только для танка. Я хочу, чтобы в Москве был заложен государственный моторный завод. Он станет тем местом, где будут разрабатывать, испытывать и доводить до ума все типы двигателей внутреннего сгорания, от автомобильных до судовых, от авиационных до танковых. Это будет не сборочный цех, а исследовательский центр с лабораториями, испытательными стендами и конструкторским бюро. Там будут работать лучшие умы, каких мы сможем найти. И я запрещаю трогать для этого завода специалистов из Нижнего Новгорода, пусть ГАЗ идёт своим путём, создавая двигатели для автомобилей. Здоровая конкуренция заставит и тех, и других работать лучше.

Он обернулся к инженерам и, чуть понизив голос, добавил:

— На новом заводе вы должны придумать не один двигатель. Вы должны создать целую линейку. Моторы для бронированных машин, для аэропланов, для грузовиков, для катеров, для тракторов. Я хочу, чтобы через десять лет Россия не зависела ни от чьих патентов. Чтобы наши двигатели были легче, мощнее и надёжнее немецких, французских и американских. И я дам вам на это время и средства. Но не дам права на ошибку.

Ванновский, явно ожидавший разноса за медлительность, с облегчением перевёл дух. Обручев уже прикидывал, как перераспределить средства. Инженеры, которые пришли, готовые оправдываться, теперь смотрели на императора с плохо скрываемым энтузиазмом. Им только что поручили не латать старые конструкции, а создать целую отрасль с нуля. Это была задача, о которой они не смели и мечтать.

Кирилл между тем взял лист бумаги и быстро набросал основные пункты указа. Московский моторный завод должен быть заложен не позднее весны будущего года. Строительство вести ударными темпами, с привлечением арестантских рот и военных инженеров. При заводе немедленно учредить стипендии для талантливых студентов Технического училища, с тем чтобы они стажировались у Нобеля, на Путиловском, а при необходимости и за границей. С Яковлевым и Фрезе связаться отдельно: пусть знают, что их кадры неприкосновенны, но конкуренция будет, и это пойдёт на пользу общему делу.

— А как же танк? — осторожно спросил Ванновский, когда император закончил писать.

— Танк вернётся в повестку, как только у нас появится мотор, способный тащить броню. Не раньше. Сейчас важнее заложить фундамент. Без мотора танк это просто железная коробка. А с хорошим мотором он станет царём поля боя. Ступайте, господа. И помните: завод в Москве это не просто стройка. Это начало новой индустрии.

Он отпустил всех и, когда кабинет опустел, вернулся к окну. Ветер стих, и над Невой занимался холодный, ясный закат. Где-то там, в Москве, ещё даже не был выбран участок под будущий моторный завод. Но Кирилл уже видел его длинные корпуса с застеклёнными крышами, испытательные стенды, гул моторов, которые однажды, быть может, поднимут в небо русские аэропланы и двинут в бой русские танки. Сегодня они признали, что пока не могут построить бронированную машину. Но именно это признание было первым шагом к тому, чтобы однажды её построить. И он этот шаг сделал.

Спустя время.

Второй год своего правления Кирилл завершал в Аничковом дворце, в том самом кабинете, где два года назад, ещё не вполне освоившись в чужом теле, он принял первые доклады и подписал первые указы. За окнами выл холодный ветер, Нева замёрзла уже давно, и теперь по ней уже проложили санные пути, а на набережных горели масляные фонари, отбрасывая на снег длинные, дрожащие тени. Он сидел за столом, на котором лежали две знакомые кожаные тетради, одна для успехов, другая для неудач, и стопка бумаг, принесённых Стрепетовым за минувшую неделю. Прежде чем шагнуть в третий год, нужно было, как и год назад, остановиться, оглянуться и подвести черту. Без этого, он знал, невозможно управлять ни заводом, ни империей.

Он открыл первую тетрадь. Успехов набралось больше, чем он ожидал, и это было хорошим знаком.

Первым в списке стояло то, что он мысленно называл «французским прорывом». Союз с Францией, подписанный в мае и закреплённый в июне, стал не просто дипломатическим успехом. Он дал империи пятьсот двадцать миллионов франков беспроцентного кредита, доступ к французским технологиям, инженерам и рынкам, а также гарантию безопасности на западных рубежах. Взамен Россия обязалась выступить на стороне Франции в случае нападения общего противника, но это обязательство было платой за спокойствие, которое теперь простиралось от Балтики до Карпат. Кроме того, французские закупки леса и керосина уже в полтора раза превысили оговорённые объёмы, и долг, который ещё недавно казался бременем, превращался в инструмент взаимной выгоды.

Вторым серьёзным достижением стала промышленность. Архангельская лесная фабрика, его первенец, не просто работала, она расширялась. Были запущены вторая и третья очереди, начато строительство мебельного цеха, который обещал превратить русский лес в дорогую мебель для европейских гостиных. Рядом с фабрикой закладывался лесной питомник, которому предстояло восстановить то, что будет вырублено. Пермский станкостроительный завод выдал первые станки собственной конструкции, московский еще строился, красноярский только готовился к закладке. В Нижнем Новгороде по личному повелению императора был основан Государственный автомобильный завод, и Яковлев с Фрезе уже готовили чертежи первых серийных машин. В Воронеже, в обстановке глубочайшей тайны, начинали закладывать будущий авиационный завод. А на Мурмане, где ещё год назад гуляли только ветры да плескалось ледяное море, уже забивали первые сваи под будущую военно-морскую базу и верфь, а также планы по будущему моторному заводу.

Третьим успехом, быть может, самым важным в долгосрочной перспективе, были люди. За этот год Кирилл окончательно убедился, что его команда: Витте (несмотря на все то, чем он прославился в другой реальности), Столыпин, Макаров, Морозов, Гуляев, Яковлев, великий князь Владимир Александрович, она работает слаженно и с отдачей, какой он не мог ожидать. Эти люди, каждый на своём месте, двигали империю вперёд с энергией, которая казалась неиссякаемой. Он знал, что это не так и что все они уставали, болели, сомневались, но ни один не отступил. И это было, пожалуй, его главной победой: он сумел найти и расставить тех, кто мог делать дело.

Четвёртое: аграрная реформа. Столыпин докладывал, что за год из общины вышли около ста семидесяти тысяч крестьянских дворов, почти вдвое больше, чем в первый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темп. Крестьянский банк развернул сеть отделений в губерниях. Да, реформа шла со скрипом, да, община сопротивлялась, да, были случаи насилия и непонимания. Но лёд тронулся, и это было главное.

Пятое: тайные школы. Разведчики и диверсанты, которых он поручил великому князю, были уже не учениками, а действующими агентами. Первые группы готовились к заброске в Японию. Империя обретала то, чего ей так не хватало, такой невидимый меч, способный поразить врага до того, как тот обнажит свой.

Шестое: новые виды войск. Будущий танковый проект, когда-то существовавший лишь в его набросках, обрёл новый план. Подводная лодка собиралась на Балтийском заводе. Авиационный завод в Воронеже был заложен, и первые двигатели для будущих аэропланов уже испытывались на стендах. Командный корабль, броненосцы нового типа, быстроходные крейсера, всё это было запущено в проектирование.

Он отложил первую тетрадь и взял вторую. Теперь следовало записать то, что не получилось.

Первое: двор и оппозиция. Несмотря на все его усилия, старая аристократия, лишённая многих привилегий и напуганная темпами перемен, продолжала глухо сопротивляться. Открыто никто не выступал, но саботаж на уровне губернских канцелярий, доносы, сплетни, затягивание решений в Государственном совете, всё это никуда не делось. Он знал, что должен обновить состав Совета, но руки до этого пока не дошли.

Второе: крестьянский вопрос. Реформа шла, но медленнее, чем он рассчитывал. В нечернозёмных губерниях община держалась крепко, и многие крестьяне боялись выходить на хутора. Переселенцы, уехавшие в Сибирь, сталкивались с нехваткой жилья, дорог и медицинской помощи. Он понимал, что нужно наращивать усилия, но средств и людей, как всегда, не хватало на всё сразу.

Третье: внешняя политика на Дальнем Востоке. Япония продолжала вооружаться, и, хотя его агенты ещё только готовились к заброске, он знал, что время работает против него. Флот на Тихом океане оставался слабее будущему строящемуся японскому. Мурманская верфь только строилась, а новые корабли существовали пока лишь в чертежах. Успеть бы. Успеть вот что стучало у него в висках каждый раз, когда он читал сводки из Токио.

Четвёртое: он сам. Этот пункт он записывал второй год подряд и ничего не мог с ним поделать. Сон по четыре-пять часов в сутки, почти полное отсутствие отдыха, постоянное напряжение. Доктор Вельяминов, старый лейб-медик, ещё в Ливадии предупреждавший его об опасностях переутомления, несколько раз за этот год пытался говорить с ним о необходимости снизить нагрузку, но всякий раз уходил ни с чем. Кирилл знал, что рискует здоровьем, но остановиться не мог. Империя требовала всего его времени, всех его сил, всего его существа.

Он закрыл вторую тетрадь и откинулся в кресле.

Два года. Всего два года прошло с того октябрьского дня в Ливадии, когда он, ещё не веря в происходящее, впервые взглянул в зеркало и увидел чужое лицо. Теперь это лицо стало его собственным. Он больше не делил себя на Кирилла Воронова и Николая Александровича, он был просто императором, который делает своё дело. Но иногда, в редкие минуты тишины, он всё ещё чувствовал себя тем самым кризис-менеджером из Новосибирска, который однажды взялся за самый большой проект в своей жизни. Только теперь от его решений зависели не квартальные отчёты, а судьбы миллионов. И это было самое тяжёлое бремя, которое он когда-либо нёс. Он вспомнил, как год назад, подводя первые итоги, записал в этой же тетради: «Сделано много, предстоит сделать больше». Теперь, перечитывая эти строки, он понимал: сделанное за второй год вдвое превышает сделанное за первый. Но и оставшееся всё ещё казалось необъятным. Впереди был 1897-й. Год, который должен был стать годом закрепления достигнутого и подготовки к новому рывку. И он был готов.

За третий год предстояло сделать не меньше, чем за два предыдущих, а может быть, и больше. Коронация позади и теперь никто не скажет, что он временщик. Союз с Францией заключён, теперь у него есть деньги и партнёр. Заводы строятся, дороги прокладываются, корабли закладываются, люди работают. Но останавливаться нельзя. Темп, взятый им в октябре 1894 года, должен быть сохранён. Потому что где-то там, за горизонтом, уже зреют события, которые изменят мир, и он должен встретить их во всеоружии.

Он взял чистый лист бумаги и написал на нём: «1897. План». Затем придвинул к себе папку с надписью «Третий год» и открыл её. Первые строчки уже были готовы: закончить Красноярский завод, спустить на воду первую подводную лодку, строительство моторного завода, заложить первые броненосцы новой серии, отправить агентов в Японию, ускорить переселение в Сибирь, открыть технические училища при всех крупных заводах, начать электрификацию Петербурга, подготовить проект аграрного уложения для рассмотрения в Государственном совете. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один список.

За окнами, в темноте декабрьской ночи, повалил густой снег. Кирилл, подойдя к окну, некоторое время смотрел, как он ложится на замёрзшую Неву, на крыши, на мостовые. Потом вернулся к столу, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Третий год начинался сегодня. И он был готов к нему.