Поджилки не тряслись. Хотя нет, какое там – не тряслись! Мишка не очень понимал, где они находятся, эти поджилки, но тряслись они еще как, гудели прямо, и он шел пружинисто, глубоко вдыхая и пытаясь холодным воздухом охладить тревогу внутри. Ничего не выходило. Часы на руке неприятно холодили под рукавом.

Дед завел их еще в прихожей, что-то там поколдовал, побурчал себе под нос, потом сам надел и застегнул ремешок на руке внука.

– Это просто встреча и разговор, – сказал он, – не вибрируй, все будет хорошо. Не забудь вопросы. Не хами. Он единственный, кто может хоть что-то знать. Больше я никого не знаю, поэтому, будь добр, не испорти все.

– Хорошо, – пробурчал Мишка, застегивая молнию на пуховике. Ему уже было жарко в прихожей. Захлопал по карманам, вспоминая, где мобильник.

– Телефон с часами работать не будет, – расстроенно сказал дед. – Вернее, как: будет, но криво. Не знаю, чем все может закончиться, поэтому на всякий случай будем держать связь по старому каналу.

– Да ладно, – возмутился Михаил, – зимой-то? Там завалило все, наверное.

Он помнил, как они с дедом организовали почту в дупле ясеня на соседней улице. Черт, сейчас казалось, что это было очень давно, в прошлой жизни. Дупло было на уровне головы и недалеко от тротуара. Забросить туда записку, не привлекая внимания, было легко. Но сейчас, когда столицу заботливо вычищали после каждого снегопада, к ясеню наверняка не подойти. Прошлой зимой снежный вал был на полтора метра. Мишка ходил в магазин, мельком видел. Порадовался, что ни деду, ни ему больше не нужно лазить туда.

– Это на всякий, – проворчал дед. – Иди давай, ни пуха!

– К черту, – ответствовал внук. Дверь хлопнула как-то особенно тяжело.

В метро Мишка встал в углу вагона и поглядывал вдоль сидений. Люди были обычные. Зимние. Зимой люди грустнеют, становятся словно более загруженными. Здесь был целый вагон загруженных людей, и Мишке их стало жаль. В их жизни не было приключения, искры, которая жгла бы их изнутри и толкала на действия. Они не знали ни про время, живое и мертвое, ни про матрицу мира, ни про лангольеров, тихо покачивающихся у последнего сиденья.

У Мишки даже язык прилип к небу – настолько он напрягся, когда увидел сразу двух стражей в своем вагоне. Грохотали стыки, голос объявлял остановки, а эти пугала висели над полом у дверей. Руки то ли сложили на груди, то ли спрятали за спину, и смотрели непонятно куда. Под капюшонами Мишка не видел их глаз, как было возле школы или на перекрестке. Даже их самих он видел плохо: нечетко, словно багнутых героев в компьютерной игре. Они мерцали, чуть расплывались и снова становились видны резко и пугающе.

Так бывает, когда только что все казалось игрой, ты стоял и весело рассуждал о волках и красных шапочках и о том, с чем были пирожки, которые так и не доехали до бабушки. А через мгновение ты видишь в пяти шагах от себя зверя, готового к прыжку. И видишь его только ты. Оскал морщит морду, лапы напружинены перед прыжком. И нет уже в гулкой пустоте твоей головы ни сказок, ни девочки в красном шапероне[15], ни пирожков. Только вставшие дыбом волосы на затылке. Только испарина, выступившая в долю секунды на лбу и под носом.

Мишка не заорал и не кинулся к выходу только потому, что поезд гремел в тоннеле на полной скорости и деваться было некуда. Еще он испугался, что, если метнется бежать, они кинутся следом. В этот момент он уже не думал про часы как про защиту. Вообще не думал ни о чем. Был только страх и ощущение края под ногами. И балансировать приходилось на этой узкой кромке своего понимания ситуации. Он же не представляет угрозы. Угроза – это часы.

Поезд влетел на станцию. Хлестнуло по окнам светом, начали вставать люди. Реальность открыла клапаны, и в уши ворвались все звуки, которых Мишка не слышал еще мгновение назад. Объявление станции, голос диктора, толстый и бархатистый, как замшевое бревно, свист пневматики, голоса, шум колес, шуршание, гул, звон. Люди закрыли лангольеров, а когда толпа хлынула из дверей на платформу, никого уже не было на дальней площадке вагона. Мишка сидел мокрый и тяжело дышал.

Женщина сбоку озабоченно спросила, все ли с ним в порядке, но он не ответил. Двери захлопнулись, и те, кто стоял, держась за поручни, качнулись в такт неосторожно резкому маневру машиниста. Электропоезд, набирая скорость, нырнул в тоннель.

Когда Мишка вышел из метро, повалил снег. Это было здорово: снег Мишка любил. В эту зиму ему не радовались только коммунальные службы. А снегу, судя по всему, было глубоко наплевать на то, нравится он кому-то или нет. Он шел себе и шел, потом прекращался, а с утра шел опять. Иногда становился гуще, и тогда хлопья налипали друг на друга и летели медленно, как большие бабочки. И город затихал, накрытый одеялом, ворочался под ним, успокаивался. Иногда, как сейчас, снег шел еле-еле. Реденько, словно экономил запасы. Если встать неподвижно и приглядеться, можно было увидеть бесконечную полосу ткани, которую кто-то разматывал наверху и сматывал внизу. Как в мультфильме: город был декорацией, а снег – ее частью.

Пока Мишка шагал вдоль дороги и ловил снежинки ртом, он немного успокоился. Потом свернул направо, в арку большого многоподъездного муравейника, и через несколько минут затерялся во внутренних двориках. Так ему казалось, что затерялся. Во внутреннем дворе огромного дома было несколько домов поменьше, детские сады, котельные, какие-то постройки непонятного назначения. Он петлял между ними, путал следы, возвращался и снова шел вперед. Ему представилось, что эти типы наблюдают за ним сверху, смотрят, как на карте мечется точка и движется то вправо, то влево, то назад, то стоит на месте.

– Что этот глупый человек делает? – спрашивает самый главный.

– Понятия не имею, сэр, – докладывает Евгений, стоящий над большим плоским горизонтальным экраном, почему-то в скафандре. – По-моему, он сам не понимает, что делает. Снять наблюдение?

Резко посигналила машина, вывернувшая из арки, и Мишка отскочил в сторону, чтобы не попасть под колеса. Он прошел муравейник насквозь и вышел с другой стороны. Здесь опять была оживленная улица, за ней торговый центр, дома, парк сбоку, и где-то там за парком явочное место. Пахло шаурмой и дымом, а еще тревогой. Это сложно было объяснить. Будто вся часть города на той стороне улицы была враждебной, готовой броситься на него при первом же удобном случае.

«Нервы шалят, – подумал Мишка. – Какое наблюдение сверху, какие враги? Часы работают и прикрывают, все будет хорошо. Поговорим со стариком и разойдемся, а потом я приеду домой и все расскажу деду. Он умный, придумает что-то. Чего ты опять вибрируешь? Спокойно».

Подавив паническую вспышку, он перешел дорогу – и неожиданно для себя купил шаурму. Принялся есть прямо у ларька. До назначенного часа было еще минут тридцать, и рукой подать до места встречи. Еда подействовала магически: он успокоился и стал внимательнее. Приглядывался к людям, скользил взглядом по всем, кто был в поле зрения. Женщина в пальто у перехода; девчонка с тонкими, как червяки, ножками в черных колготках; мужик в кожаной куртке выходит из магазина, бабуля к нему пристает с каким-то вопросом, а он нетерпеливо отмахивается и идет прочь. Какие-то парни собрались группкой, скидываются на что-то. Потом наверняка пойдут в торговый центр и засядут на фудкорте, пока охранник не прогонит их, праздно сидящих. Тогда они купят большую бутылку колы на всех и снова сядут, посмеиваясь и отпуская глупые шутки. Шаурма была вкусная. Дорогая только. На эти две с половиной сотни у Мишки были другие планы, но он слопал ее, как голодный кот рыбу. Разве что за ушами не хрустело. Стало легче.

По-прежнему вглядываясь в прохожих, он двинулся к парку. Нужная аллея была в самом конце, и он долго брел по заснеженным тропкам. Уже не боялся. Стало смешно от всех этих тревог и панических атак по дороге. Тоже мне разведчик. Отсчитал шестой куст от угла и, оглянувшись, нырнул за него. Чудеса. Словно в другой мир провалился. Стало тихо, и Мишка очутился во внутреннем уютном дворике, окруженном плотной стеной кустов. Теперь надо было пройти прямо и выскочить между кустами в узкий просвет на параллельную аллею. Снега здесь насыпало по колено, зато видно было, что никто не ходил. И дышалось как-то легко. В несколько прыжков Мишка пропахал снежную целину. Между кустами и в самом деле был узкий лаз. Тогда он встал на четвереньки и осторожно выглянул.

Да, аллейка была что надо. Особенно летом тут, наверное, темно и таинственно. Деревья смыкались над аллеей, и даже сейчас, когда остались одни голые ветки, здесь словно было немного темнее, чем везде. Дедун, конечно, умеет находить местечки.

На лавке слева сидел пожилой человек. Держался он прямо, на спинку не облокачивался и руки сложил на такой штуке… «Трость», – вспомнил Мишка. Он сразу пополз вперед, вывалился на дорожку и встал, отряхиваясь.

Они не договаривались о пароле и отзыве – и так было понятно, что случайный человек не забредет сюда. Мишка подошел поближе и сел рядом, стараясь не разглядывать старика. Да и что разглядывать-то? Совсем обычный старичок-мухомор, сухонький, дунь – и улетит. В соседнем подъезде похожий жил. По двору ходил, словно ветром его несет, а потом уехал. Мама говорила, что купил дом в деревне и поехал коз разводить. Это было странно: казалось, что тяжелее варежек он ничего поднять не может, а дом в деревне и козы – это же надо за всем следить, работать, в общем, странный был дедок. Этот наверняка похлеще будет.

– Здравствуйте, – сказал Мишка.

– Привет, – прошелестел пенсионер, и голос его, сиплый и надтреснутый, напомнил сухую ветку, скребущую по стеклу. У деда в деревне березка стояла вплотную к дому и скреблась ночью так, что он первое время боялся спать. Мелкий был, пугливый.

– Мы с дедом столкнулись с нашими общими знакомыми, – начал Мишка. – Это я виноват, взял часы, завел. Они меня сразу нашли. И вышли на контакт.

Старик вздрогнул, Мишка это заметил. Ну хоть чем-то зацепил, а то сидит, как сучок, будто и не дышит вовсе.

– В контакте был я. Сначала не угрожали, объяснили, как все устроено. Что истинное время – это осколки прошлого, которые очень им мешают. Потом предложили обмен. Часы, – Мишка приподнял рукав и показал запястье, – в обмен на дорогую модель электронных. Я отказался. Теперь хочу понять, в какую историю я вляпался, чего ждать и стоит ли сопротивляться.

– Сначала спрошу я, – сказал часовщик, не поворачиваясь, – они говорили что-то про турбийон или балансир или про восстановление равновесия? Может, упоминали?

– Нет.

– А про то, что осколков прошлого времени много и их нельзя собирать в одной точке?

– Нет, не говорили.

Старик кивнул.

– Что хотел узнать?

Мишка напрягся.

– Сколько часов таких есть и сколько людей знают о том, как все устроено?

– Много, – старик пожевал губами, – тысячи, может сотни тысяч. Не все знают, как ими пользоваться, не все хотят что-то менять. Если они говорили тебе, что всех переловили и остались единицы – не верь. Но заряд падает от времени, его надо пополнять…

– Да-да, – перебил Мишка, – про это тоже хотел спросить. Упадет заряд и что?

– И все.

– В смысле? Часы остановятся?

– Нет. Перестанут включаться в поток. Станут бесполезным зеркалом.

Часовщик сдвинул рукав, и на тощей, жилистой его руке Мишка увидел несколько часов, надетых в ряд. Рука была не такая, как у деда: темная старческая кожа в пигментных пятнах, коричневая, словно загорелая.

– Ничего себе… Зачем столько? – ошарашенно пробормотал он.

Старик посмотрел на него, по-птичьи склонив голову набок.

– Ни черта вы не знаете, я смотрю, – сказал он разочарованно.

– Может, поэтому я и пришел?

– Ты пришел, потому что вам страшно.

Мишке все больше не нравился этот разговор.

– Страшно, – сказал он с вызовом, – только я больше не хочу бояться!

Часовщик уже смотрел перед собой.

– Заряд надо пополнять. Делается это у открытого источника, а в Москве таких всего два. Один на Красной площади, – он махнул рукой в сторону центра. – Главные часы на Спасской башне связаны напрямую с источником, но место сложное. Ты ж не станешь сидеть там у ворот или где-то рядом – тебе просто не дадут. Там своя система пополнения, и территория не наша, я туда выходов не знаю. Есть источник в Сокольниках, но там… в общем, пополнять заряд нужно хотя бы раз в год, иначе синхронизация потока и часов слабеет. Автономно они проработают долго, но если в боевом режиме, то надо заряжать. Коронку отводишь на два щелчка и стрелки назад до полудня. Заряжать лучше несколько часов. Понимаю, это почти нереально. Часа тоже хватит на какое-то время. На неделю или две.

– Еще источники?

– Есть, – старик сморщился, – но подобраться сложно. Еще в области где-то. Я давно не выбирался. Не знаю, где точно.

– В мертвом времени и всей их системе есть слабые места? – спросил Мишка и чуть не рассмеялся: так глупо прозвучали сейчас его слова, как реплика из спектакля.

– Есть, – старик все смотрел перед собой. – Страж как локатор работает. Угол обзора у него градусов сто шестьдесят: прямо перед собой и направо почти до спины.

– Поэтому он и бегает криво, правым ухом вперед? – сообразил Мишка. – А я-то думаю, что с ним не так?

Часовщик с уважением поглядел на него.

– Слева он почти беспомощен. И не бегает он, не вздумай подножки ставить. Все у них настроено неплохо, но дыр много. Врут, что за всеми наблюдают. Силовые кабели, ЛЭП – сами себе мешают. Где много тока, там слепые зоны. Железка, метро – там урывками. У источников им особенно тяжко, истинное время – страшная штука в каком-то смысле. Мало окутать шарик их цифровой сетью, надо еще и поддерживать ее в исправности. А она рвется, парень, и латать ее они устали.

– Империя и повстанцы, – пробормотал Мишка.

Старик засмеялся.

– Заба-а-а-авно. Я не первый раз слышу это сравнение. Но нас не так много, и, к сожалению, нет общего центра или руководства. Каждый за себя. Вокруг источников скопились, чужих не пускают. Разобщение и грызня. Если ты искал выход на подполье, то расстрою: выходов таких много, подпольщики разные. Можешь без часов остаться, это в лучшем случае. – Часовщик кашлянул.

– А эти… – Мишка запнулся. – Ну, цифровые… Насколько они могут влиять на все? Время туда-сюда мотать или, не знаю… Дом обрушить… Через стены глядеть… Машину в аварию загнать…

– У тебя же дед физик – не объяснил? В пределах физических законов, там, где материя стремится к энтропии, хотя ты, наверное, этого не знаешь еще…

– Мера беспорядка в системе, – нахмурился Мишка. – Так что в итоге?

– В итоге, малыш, мы ни черта не можем им противопоставить. Так, лишь приблизительно. Не перебили всех, и то хорошо. Откуда они, как давно – без понятия. Мы даже не знаем, чего они хотят.

– Так они не люди? – Мишка прищелкнул языком. – Ну дела.

– Не удивлен?

– Хоббиты в книжках, супергерои в кино, – пробормотал Мишка. – Ч-ч-черт, я думал, хоть здесь не так, как везде… И что, нет просвета?

– Ну почему… – начал старик и вдруг замолчал.

Мишка вскинул голову и увидел, что старик встает, по-прежнему глядя перед собой. То, что произошло дальше, уложилось в несколько секунд. Старичок стремительно, как шаолиньский монах, отбросил трость и скрестил руки, ухватившись за часы на обоих запястьях. Воздух сгустился и замерцал. Воздушная волна сбила Мишку со скамейки. Он упал набок и забарахтался, пытаясь встать. Во внезапно потемневшем небе замелькали тени: сразу несколько стражей, нелепых в своих балахонах, стягивались к скамейке с разных сторон.

– Часы! – рявкнул внезапно старик.

Мишка вздернул руку, освобождая часы из-под рукава, и сразу понял, что они стоят. Мутная пленка застилала циферблат.

– Не работают, – успел крикнуть он. Новая воздушная волна подняла снег в радиусе нескольких метров, словно что-то тяжелое ударило в землю.

Часовщик поднял руки перед собой, сдвинул локти и кулаки. Пять циферблатов на каждой руке сверкнули в снежной пыли. Заколебался и стал скручиваться воздух.

– Уходи! – крикнул старик. – Найду тебя сам…

Ударило в землю ближе, и Мишка, вскочивший было на ноги, снова полетел кувырком. Опять вскочил. Ноги сами несли его прочь из парка, через кусты, через снег и поднимавшиеся в воздух куски дымящегося асфальта. Он оглянулся и увидел, что стражи, кувыркаясь, разлетаются в стороны, но им на помощь сверху пикируют новые, и старик, продолжая закручивать воронку вокруг себя, уже падает…

И Мишка побежал, не думая, все быстрее и быстрее, прочь от парка, через дорогу, между тормозящими машинами, мимо людей. Дальше, как можно дальше отсюда.