Остановился он только тогда, когда позади остались улицы две. Прислонился к стене, тяжело дыша, и выглянул из-за угла дома. Никто не бежал за ним, не мелькали в небе дроны, не скользили черные силуэты стражей… Все было как обычно: машины ехали, люди шли, моргали светофоры на перекрестке, мамаша отряхивала ребенка, который забрался в сугроб и вывалялся в снегу. Из магазина вышла пенсионерка в пальто, подслеповато разглядывая чек на покупки. Мишкино сердце колотилось где-то в горле, но паническое желание бежать наконец отступило.

Глупо. Глупо-глупо-глупо все было. Мишка даже зажмурился, пытаясь справиться с этим стыдным чувством, когда дурак – это ты. Трусливый дурак. Первым желанием которого было сбежать.

Он отклеился от стены и почувствовал, как дрожат ноги. Хорош боец. Болело колено и ныло предплечье, на которые он приземлился в сквере. Во рту был неприятный привкус, футболка под толстовкой прилипла к спине. Нужно было скорее собирать себя по кусочкам и думать, что дальше. Оглядевшись, он заметил название улицы на ближайшем доме: подумать только, он чесал галопом три квартала!

Расстегнул куртку, отклеил футболку от спины, поежился от холодного ветра и забежал в маленький магазин. Через пару минут он появился снова, с бутылкой минералки в руке, отошел за угол и залпом выпил ее. Еще немного постоял, оглядываясь, и побежал к ближайшему метро.

«Тройка» не сработала. Показала отрицательный баланс. Ну, это было еще не страшно. Мишка помедлил перед турникетом и повернул к выходу. Понятно было, что это ответные контрмеры – надо, кстати, подумать, как быть в таких случаях. Такой ерундой только детей пугать. Он хорошо помнил, что, когда спускался в метро, проверял баланс. Были там деньги, рублей триста минимум. «Дураки, – мысленно сказал он в пространство и своим врагам одновременно, – и чего добились?»

Идти пришлось долго. Мишка замерз и запрыгнул в попутный автобус, проехал три остановки, вышел. Неловко было ехать бесплатно, даже учитывая, что у него обстоятельства. Холодный город шумел, щурился огнями и рекламами, льдисто отражая фары и обдавая лицо снежной крупкой, сдуваемой с крыш. Мишка брел, стараясь не думать о том, что произошло. Он даже не попробовал повторить слова часовщика. Гнал от себя мысли, прятал руки глубже в карманы, пытался что-то напевать. Ему просто было холодно и хотелось скорее вернуться домой. «Потом, все потом, – думал он. – Я дойду, залезу в ванну, открою горячую воду и закрою глаза. Все потом. Эти инопланетяне чертовы или кто они, эти лангольеры и цифровые адепты могут идти к чертовой бабушке со своими угрозами. Они думают, можно вот так, как захочется делать, и все сожрут. Ничего подобного».

Ветер был стылый, да и не привык Мишка так долго ходить по улице. Ноги замерзли, носа он вообще не чувствовал. Пришлось завалиться в булочную и стоять у батареи, стиснув ее стальные ребра, вжимая пальцы в горячий металл. Греться, глядя через окна в гирляндах на мелькающие машины. До дома он дошел через час. Никто не маячил во дворе, парковка была непривычно пуста, вообще ни одной машины. Мишка хмыкнул, пропустил выходящего из подъезда мужика в униформе то ли водоканала, то ли энергосервиса, и забежал, наконец, внутрь. Хлопнула железная дверь с доводчиком. Он прислонился к стене, вдыхая знакомый запах подъезда. Штукатурка, краска, пыль, дурацкая герань на подоконнике между первым и вторым этажом. Закрыл глаза, и поэтому не понял, что произошло. Коротко закружилась голова, и он вздрогнул, растопырился, схватился за стену. Мир дрожал ровно секунду и снова вернулся на привычное место.

«Бароны стареют, бароны воюют, – сказал Мишка про себя, – ничего у вас не выйдет, дорогие мои лангольеры». Пока поднимался на свой этаж, уже не торопясь, трогая замерзшими ладонями теплые перила, головокружение прошло вовсе. Немного покалывало щеки и уши, наверное, потому что замерз.

Ключ не поворачивался в замке. «Да ну ладно, серьезно?» – ахнул Мишка про себя, выдергивая ключ и вставляя снова. Нет, замок не слушался. Пришлось отдышаться, и медленно, спокойно повторить. В этот раз ключ даже не вставился до конца. Испариной накрыло резко, так что голова снова закружилась. Наконец он не выдержал и нажал на звонок. Спустя минуту щелкнул замок, мама озабоченно приоткрыла дверь и, не узнавая, посмотрела на него.

– Тебе кого?

Мишка ожидал чего угодно, но только не этого. Ухнуло куда-то вниз сердце.

– Я… – промямлил он и задохнулся, закашлялся.

– Миши нет дома, – сказала мама, – он должен был прийти уже, но гуляет где-то. Попробуй набрать ему… Хотя нет, – она махнула рукой, – не абонент уже часа два. Отложите ваши дела до завтра, ладно? Ты ведь из секции?

Мишка почувствовал, что сейчас упадет.

– Это я! – закричал он, бросаясь к двери. – Ты чего? Это же я!

Мама неприятно посмотрела на него.

– Идите-ка домой, молодой человек, не надо шуметь…

Дверь захлопнулась.

Самое страшное – это холод. Ты сидишь и чувствуешь смерть сначала на кончиках пальцев, а потом она начинает пробираться ближе, будто окружает тебя и стягивает кольцо. И сначала потряхивает, колотит, тело сопротивляется, ему не хочется отдавать тепло. Оно пытается вырваться, вспомнить, что тепло внутри него, и это всего лишь материальная мысль. Скажи, что тебе тепло, и сразу согреешься. Почувствуй этот огонь, разгорающийся внутри и согревающий тебя. Почувствуй, сволочь!

Часа два он просидел в подъезде. Паника прошла, отступила куда-то глубоко, спряталась, предупредив, что ушла недалеко и еще вернется. Он вглядывался в свое отражение в темном стекле подъездного окна и ощущал, что мир разваливается, крошится, как хлеб. Как такое могло произойти? Почему? Впрочем, он быстро догадался, почему. Значит, они могут и такое. Не было защиты, часы стояли, и эти гады могли сделать с ним все что угодно. Сделали. Теперь ты доволен? Да пошел ты…

Он разговаривал сам с собой, чтобы не запаниковать и не заорать от безысходности. Вспомнил, что читал об этом. Вот и вел этот диалог, машинально выстраивая его как смешной, ернический такой разговор со своим неудачливым эго. Дед еще говорил, что разговоры с самим собой – это последнее прибежище одиноких натур. Дед… его же предупредить надо как-то, но он не поверит. Подумает: провокация временщиков. Мишка бы и сам так подумал. И что теперь?

Он еще раз посмотрел на свое новое отражение. Лопоухий какой, ужас! Деревенский такой видок, ресницы, наверное, коровьи, белобрысые. Долго разглядывал руки, которые тоже стали другими. Че-е-е-ерт, с ума же сойти, и как ему теперь объяснить, что он – это он? И кому?

Стало плохо, и он задышал опять, загоняя страх глубоко внутрь. Даже слезы выступили на глазах. Закружилась голова. Мишка сердито вытер глаза, выпрямился. Злость затлела, как уголек в темноте. Вот так можете, да? Взять и отрезать меня от всех и наблюдать, как я испугаюсь и загнусь? А вот вам… Злость всколыхнулась так, что он даже чуть согрелся. Тут же зябко передернул плечами.

Застегнул куртку (вместо пуховика на нем оказалась дешевая синтепоновая тонкая куртка с непонятной надписью) и, сбежав по лестнице, выскочил из подъезда. Холод ударил резко, он даже не понял, что замерз еще в подъезде, а сейчас остатки тепла выбило ветром, обожгло лицо. Мело на улице ой-ей, и не было ни одной мысли о том, что теперь делать и куда идти. «Не страшно мне, – упрямо подумал Мишка. – Не страшно! Я человек, черт возьми! Я не сдохну!» Он глотнул ледяного воздуха со снегом и заорал истошно, согнувшись, зажмурив глаза, выталкивая из себя этим криком весь страх, все напряжение этого дня. Стена равнодушия этого мерзлого мира устояла и даже не шелохнулась. В горле саднило от крика. Хотел вернуться в подъезд, но не сработал ключ-карта на связке. Он набрал соседям. Потом другим. Домофон мерзко тирлимкал, но никто не открывал. Люди были дома, он много раз забывал ключи, возвращался, и всегда кто-то открывал, что за?.. После десятой квартиры он, наконец, сообразил, что дело не в людях. В подъезд его не пустят.

Он съежился и побрел за дом. Там на детской площадке стояла ярко-оранжевая пластмассовая ракета с люком-дырой. Внутри нет ветра и снега, можно спрятаться и все продумать. Не дождетесь – не будем мы по вашим правилам играть! Вот так вот, подавитесь. Он залез внутрь и уселся, привалившись спиной к пластиковому борту. Выдохнул пар изо рта, подышал на окоченевшие руки. Так. Безвыходных ситуаций не бывает. Что там эти черти оранжевые говорили, поисковики? Приезжали же в школу, лекции читать по выживанию в городе. А они всем классом ржали, молодцы такие, мол, зачем нам в городе выживать, когда есть телефоны и родители? Ржали же, идиоты? Ржа-а-а-али. Он подышал на руки еще. Пальцы сгибались плохо.

Надо найти теплое место. Сосредоточиться и определить, что делать. Надо найти теплое место. И поесть. Желудок сразу отозвался рвотным позывом. В люк поддувало все равно, и пол в ракете тоже был металлический. Надо срочно найти… Мишка заметил, что в какой-то момент перестал дрожать. Да, было холодно, но его не трясло, зубы не клацали и голова соображала неплохо. Неужели аутотренинг, эта ненужная бесполезная ерунда, работает? Или на улице потеплело?

В полукруглый зев люка он видел огни проспекта вдалеке. За снегом, несущимся почти параллельно земле, они казались чем-то далеким и холодным. Леденцами. Леденцы ведь так назвали, потому что они твердые и холодные, хоть и цветные. Леденечик-леденечик, не ходи на тот конечик – бабушка Маша так пела, надо же, уже тогда знала, что не надо ему влезать во все это. Гадские они все-таки люди, или кто они там? Вот какой в этом смысл? Надо было все-таки этого Евгения часиками долбануть, пока они работали, – такая у него улыбочка мерзкая.

Мир теплел. Мишка уже не чувствовал холода. Сощурив ресницы и съежившись, он смотрел на мелькавший снаружи снег. «Подвели часики, – думал он, – не прикрыли. Надо починить, зарядить. Мы еще покажем, дед. Ты не бойся, я не отступлю. Наших много, я узнал. О, черт, дедуль, что я знаю! Ты не поверишь! Наших много. Мы соберем армию и такое им устроим! Я тебе все расскажу… я буду держаться, слышишь?»

– Я буду держаться, ясно?

Он, кажется, сказал это вслух или громко подумал. Темная фигура выплыла сбоку из снежного вихря и закрыла леденцы-огоньки. «Отойди!» – хотел сказать Мишка, но губы еле шевелились.

– Ну и чего ты добился? – сказала фигура знакомым голосом. – Зачем это нелогичное, глупое геройство? Ради чего? Будет еще хуже. Как вы не поймете?

– Чтоб ты сдох! – сердито прошептал Мишка. – Я вас не трогал. Но теперь трону, понял?

– Смешной ребенок, зачем ты его обезличил? – спросил другой голос, и снежинки затанцевали на месте, словно ветер переменился и перестал дуть только в одну сторону.

Ресницы слипались, сквозь них было плохо видно. Руки не слушались, а может он и не пытался ими шевелить, а только подумал об этом.

– Мне показалось, что это Буратино. Так нагло кидался словами. Соображает быстро. На контакт пошел смело. Вот пусть попрыгает. Да и надо обкатать технологию.

– Теряем время. У нас дел на три цикла вперед не разгрести, а ты эксперименты ставишь. Кто отслеживать будет?

– Да никто. Приставлю гоблитов, последят. Занимайся своим сектором.

– Он помрет, того и гляди, а ты все на него злишься. Минусуй. Я ушел.

Слова закручивались вихрями вместе со снегом и рассыпались. Мишка пытался возразить, что-то прошептать, рванулся к люку. Ракета дрогнула и стартовала с площадки. Пол накренился и ударил в нос. Мишка заскользил в темноту, в космос и ветер, и ударился головой. Заболело в переносице, она набухла, стала огромной, соленой и горячей-горячей. А потом темнота и тепло отступили, и снова стало холодно. Мир проступил, словно резкость подкрутили. Мишка сидел в самом низу горки, уткнувшись головой в снег. Вокруг чернели пятна, из носа текло, и он с удивлением понял, что это кровь. Завозился, поднимаясь, сел, зачерпнул снега и приложил к носу. Розовое пятно расцвело причудливым узором. И вот тут его затрясло, да такой дрожью, что заклацали зубы. Сбоку шарахнулась маленькая тень. Кошка пробежала мимо, опасливо оглядываясь на человека, и поскорее помчалась к дому. Снег замедлился и пошел стеной, точно сверху вниз. Кошка еще несколько секунд маячила пятном на снегу, а потом прыгнула и исчезла в подвальном окне.

«Вот же зараза, – подумал Мишка, – подвал же есть. Там тепло и трубы». Когда он, проломив ногой фанерное окошко, втиснулся в подвал, в глазах плясали оранжевые запятые, и он просто ничего не видел. Но здесь было сухо, тепло и тихо. В дыру с еле слышным свистом задувало, и где-то в темноте подвала гудело и щелкало, но тоже далеко, на краю слышимости. Сначала Мишка просто сидел на полу, трогая нос и проверяя, идет ли еще кровь. Болела переносица и лоб. «Вот я красивый сейчас, наверное, – думал Мишка, забыв, что выглядит не так, как привык. – С таким носом завтра в школе не покажись! Да и мама прибьет». Его еще потряхивало, когда он встал и, вытянув руки, наощупь двинулся вглубь помещения, туда, откуда веяло духотой и было еще теплее. Трубы проходили под потолком подвала и внизу, возле самого пола. Нижние две горячие, одна толстая, другая тоньше. Мишка поспешно уселся на теплый округлый бок большой и прижал ладони к металлу. Это было… сложно объяснить! Первый раз в жизни он чувствовал физически, как тепло поднимается внутри, от рук, от ног, вверх по телу. Похожее ощущение он испытывал лишь однажды, когда позапрошлой зимой ездил в гости к Гришке Трофимову на Битцу и потом долго ждал трамвая. Замерз, а трамвай не шел и не шел. А когда, наконец, приехал, Мишкино сиденье оказалось прямо над печкой. Вот и сейчас он чувствовал эти горячие вспышки внутри. Он бы прижался к трубе всем телом, если б мог. Даже замер на несколько минут, чувствуя эти жаркие волны. Все беды и опасности мира были ему не интересны. А когда жар от рук и плеч дошел до макушки, он потихоньку сполз с трубы, прислонившись к ней спиной. Под пальцами на полу был сухой песок и камешки. «Испачкаюсь, – вяло подумал Мишка, валясь на бок, вытягивая ноги и пытаясь снова прижаться к трубе хотя бы боком, забиться под нее. – Как мало надо, чтобы стать…» Он хотел подумать «счастливым», но уже спал, подложив под голову левую руку.