Мишкин дед, Александр Федорович Ковалев, страдал. С утра скакало давление и голову стискивало как тисками. Вообще для восьмидесяти лет это было вполне терпимое состояние, но только не для бывшего физика-прикладника. Пенсия не подкосила его, наоборот, он сам обрабатывал участок в десять соток рядом с собственным домом в Истре, гонял на мотоцикле и вообще вел себя неподобающим для пенсионера образом. Даже смерть супруги и пожар, после которых он переехал к дочери обратно в Москву, не сломили его. Он переключился на внука и уже успел заставить дочь и ее мужа слегка пожалеть о его приезде, потому что в семье сразу объявилось два хулигана. Они читали, мастерили, гуляли и учили уроки вместе. Вместе устраивали рискованные эксперименты, вместе же получали нагоняй. А потом он нашел свои старые часы, и жизнь рухнула.

Вчера внук всколыхнул все, что было забыто, загнано глубоко и заперто в дальней комнате сознания. Чтобы прийти в себя, пришлось прибраться в комнате: уборка всегда помогала ему раскидать мысли по полкам и успокоиться, но не в этот раз. Сердце колотило в грудь вполне себе ощутимо. Потом он вызвонил (и удивил) двух своих друзей, а когда они, обрадованные, тут же предложили собраться, не стал отказываться. И ведь соблюдал осторожность – помнил про сердце, но воспоминания и необязательные разговоры с друзьями не успокоили его. Домой он вернулся поздно, разбитый и еще более расстроенный. Сегодня с утра его мучили сухость во рту и головная боль. Александр Федорович бодро прошаркал на кухню и приготовил завтрак – два яйца с сосисками. Помогло это мало, но добавило душевного равновесия. Он принял лекарство, вернулся к себе в комнату и по привычке завел настенные ходики.

Когда он впервые обнаружил странное свойство своих старых наручных механических часов, то списал это на собственную усталость. Тем далеким вечером он откопал их в чемодане, куда спрятал во время переезда. Почти десять лет не брал часы в руки. Дети подарили электронные наручные, потом мобильник, и старые часы стали неактуальны, как говорил внук, «от слова совсем»… В тот вечер он достал их из чемодана с ностальгической тоской. Завел, некоторое время наблюдал за секундной стрелкой и слушал почти забытое тиканье. И заметил, что села батарейка в электронных часах – экранчик пустой. Да, такое случается, но электронным часам было всего два месяца. Теперь они слепо таращились на пенсионера пустым серым глазком без цифр. На экране мобильного телефона тоже не было часов. Совсем пропали.

Вернулись цифры только на следующий день. А когда он убирал старые механические, с гордым названием «Луч», и случайно положил их рядом с телефоном, электронные часы с экрана мобильника опять сбежали.

Старому физику не пришлось щипать себя или искать иные способы убедиться, что ему не кажется. Часы влияли на электронику. Но как? С чего вдруг? Забавно узнать на старости лет, что носишь в кармане артефакт с непонятными физическими свойствами. Тем более что раньше такого никогда за своими часами Александр Федорович не замечал. Надевал последний раз… Он попробовал вспомнить, когда это было, и голова заболела сильнее. Наверное, еще в институте, где он работал заведующим кафедрой общей физики. Хотя нет, позже, когда уже окончательно и бесповоротно вышел на пенсию. Точно. Нырнул в море, забыв снять. Они с Машей бегали тогда несколько дней по Сочи в попытках их починить, никто не брался, было жутко обидно. Да, наверное, это и был последний раз. В старенькой захламленной часовой мастерской, которую они с Машей случайно отыскали на смешной улице имени Конституции СССР, дедочек-часовщик долго рассматривал часы, вставив в глазницу монокуляр. Потом положил сухие руки на стол и предложил продать без починки. Александр Федорович отказался, и они уехали из Сочи через неделю.

Пенсионер притопал на кухню, вскипятил чайник и заварил своего любимого иван-чая в расписном фарфоровом заварнике. Хорошо, что нынешнее поколение придумало свои заморочки: чай пьет пакетный, кофе из кофеварки, и никто не берет Ковалевский любимый заварник, даже дочь.

Часы он починил уже в Москве, а потом они с женой переехали в Истру, в старый дом родителей. Там и жили до самого пожара. Часы он тогда не носил; они, верно, лежали где-то в коробках на чердаке.

Прихлебывая крепкую и пахнущую медом заварку, Александр Федорович машинально рисовал в блокноте, который таскал с собой везде. Не сразу заметил, что рука сама набрасывает рисунок дома, откоса и мельницы за речкой. Хорошее было время. Правильное, как можно было бы сказать сейчас. Не в плане катаклизмов, трясущих страну, нет конечно. Своих катаклизмов было достаточно. Сменившееся руководство института так резво начало чистки неугодных, что профессорский состав оскудел на треть как минимум за два месяца. И Ковалев бы вылетел как пробка, потому что тоже был «неугодным», наглым и говорливым профессором, не стесняющимся вставить словцо в разговор о чем угодно. Но не вылетел – повезло, хотя в замы ректора взяли давнего Ковалевского «друга», который спал и видел, как свести счеты по «старой дружбе». В итоге досидеть до пенсии удалось, но последние полтора года были отравлены придирками, комиссиями, докладными, замечаниями и той тихой вежливой ненавистью, от которой оправиться тяжелее, чем от публичной пощечины. Александр Федорович всегда гордился тем, что за много лет работы не влез ни в один конфликт, никого не подсидел и не сплетничал за спиной. Зато хлебнул этого сполна в конце работы. Не было правых и виноватых, были непрошенные обиды и много недопонимания. На пенсию он вышел как из тюрьмы, с неистовым желанием забыть родной институт, кафедру, резко почужевшие стены и людей, которые стали чужими еще быстрее. Месяц спустя с женой уехал в Истру, оставив дочке с мужем квартиру в Москве.

Маша была так счастлива. Она всегда хотела уехать из столицы, робко предлагая ему варианты. А тут он сам потащил ее за собой, словно тоже спасался из этого жуткого города, где ему было плохо. Старый родительский дом в Истре был крепким, сильным, с большими окнами и удивительным духом внутри. Они оживили его за месяц, удивительное дело. И потом он долго и с недоумением вспоминал Москву. Утренний смог, проспекты, забитые транспортом, кафедру, на которую много лет спешил. Отсюда все это казалось фотографиями в альбоме. Приезжал Мишук, совсем мелкий. Светка привозила его, чтобы подышал чистым воздухом хотя бы летом, и поспешно уезжала, оставляя коробки с городскими гостинцами и сумки с Мишкиными вещами. Увозила банки с соленьями и почти насильно всунутый Машенькой пакет с мукой. Мельница же, мельница была на другой стороне реки. И хозяин, сумрачный вологодский бородач, неведомо как осевший здесь. И мука, удивительная, совершенно не такая, как в городе. Хлеб из нее получался духовитый, воздушный. Про пироги и речи не шло. Маша все подсовывала Светке пакетик-другой.

– Зачем мука, мама? – каждый раз стонала дочь, находя в вещах увесистые кульки. – В городе полно всего!

– Настоящая мука-то, балда, – смеялась мать. – В городе вашем нет такой и не было никогда.

Светка муку забирала. Потом, спустя несколько лет, он узнал, что не выбрасывала, пекла пироги, да так ловко навострилась, что Мишка клянчил потом не раз, пирогов хотел из бабушкиной муки. Да не было уже ни муки, ни бабушки. Пожар забрал Машуню внезапно, как раз когда они собирались на зиму в гости к детям. Выгорело все дотла в душе и в доме. Уцелело только то, что он с вечера в старенькую «Хонду» отнес, чтобы утром не лазить. Три коробки с вещами с чердака, которые хотел закинуть соседям; ходики со стены, с гирями и безголосой кукушкой; Машины платки да пальто зимнее.

Старик вздохнул, налил еще чая в чашку, сел и машинально нарисовал на мельнице циферблат, цифры в воздухе и крылья мельничные как стрелки. Зачеркал тут же, выдрал листок и скомкал. Мысли разбегались. После починки часы просто валялись на чердаке в коробке. Уже тогда они коверкали пространство, действуя на электронные приборы, или стали делать это позже – он не знал. Не было поводов проверить. То ли мастер, починивший их после купания в море, вставил в механизм инопланетную технологию, то ли на заводе в случайную модель угодил микрометеорит, сказать было сложно, да и все эти версии выглядели убого и годились разве что для журнала «Юный техник», в раздел «Фантастические рассказы наших читателей».

Довольно быстро он выяснил путем экспериментов, что часы и в самом деле обладали необычными свойствами. Например, надев их на руку, не получалось никуда опоздать. Даже если специально задержишься или выйдешь позже. Он вспомнил, как резвился, будто школьник, целыми днями гуляя, наматывая круги по микрорайону. Ездил в метро, пересаживался в автобусы, и во все места, где собирался побывать, приезжал с запасом. Однажды в кино приехал на час раньше, хотя этого уж точно никак не могло быть, потому что за час до фильма он только вышел из дома и пошел к остановке. В итоге пришлось сидеть и ждать своих приятелей, с которыми договорился сходить на «Мстителей».

Чудесное и бесконтрольное пользование часами привело к тому, что как-то вечером его чуть не ограбили. Набросились двое, разглядеть их он не успел, пытались снять с руки часы. Он рванулся и тут же замер, остолбенело наблюдая, как от танцующего зеленого луча из циферблата уворачиваются незадачливые грабители. Отскакивают, как звери от огня, боясь не то что прикоснуться, даже приблизиться. И луч дрожал, как и запястье, на котором блестели золотом часы «Луч». Луч из «Луча». С сердцем, колотящимся у горла, он прибежал домой и долго сидел у себя в комнате в темноте, положив часы на стол. Стучала и переживала Светка, Мишук скребся в запертую дверь, но он не открыл. Пахло от всего этого нехорошей большой тайной. Особенно сильно запахло, когда он вернулся на место нападения и не нашел там никаких следов. Ни крови, ни (как он и ожидал) кусков рук и ног. То ли почудилось с перепугу, то ли унесли они с собой свои куски, чтобы следов не оставлять.

Почти неделю он обзванивал всех друзей, общих знакомых, приятелей, и, ненавязчиво болтая, пытался выяснить, сталкивался ли кто-то с подобным? Спрашивал про старые часы, про время. Судя по всему, половина народа точно решила, что старик выжил из ума, потому что пришла с беседами дочь – спрашивать, как он себя чувствует и откуда странные вопросы про часы и опоздания.

Если по-честному, хорошее было время, живое. Он встряхнулся, почти перестал тосковать; у него был секрет, был подрастающий внук, с которым он проводил массу времени. Вторая молодость? Или третья? Аккурат перед тем, как он открыл правду и ужаснулся от увиденного.

Александр Федорович услышал, как забрякал ключ в двери тамбура. Скорее всего, это внук пришел из школы. Пенсионер вымыл заварник, аккуратно поставил его в шкафчик и вытер руки. Надо что-то решать с часами и вообще.

Мишка ввалился в кухню обутый и замер на пороге. Лицо у него было недовольное, дышал он тяжело, словно поднимался бегом.

– Им нужны часы, дед, – выпалил он. – Время мне показывали, замедляли, убыстряли, предлагали махнуться часами… угрожали. В общем, настроены серьезно.

Александр Федорович почувствовал, что колени слабнут, и в груди стало пусто-пусто. Он покачнулся и схватился за столешницу. Спешно подскочивший Мишук подхватил его под руку и усадил на стул.

– А ты?..

– А что я? Дурак, что ли? – Мишка показал запястье с часами.

Александр Федорович выдохнул, и в голове немного прояснилось. Он глотнул остатки холодного иван-чая из чашки и потащил Мишку в свою комнату.

– Зачем взял?.. – начал было он, но тут же махнул рукой: сам бы точно так и сделал в его возрасте. – Заводил? Что было? Рассказывай.

Он опустил гирю на ходиках и посмотрел, как безголосая кукушка выпрыгивает из скворечника. Слушал молча, иногда во время рассказа брови у него лезли вверх, но он удерживался от замечаний. Когда Мишка закончил, он еще немного посидел, потом пару раз прошелся по комнате.

– Нужен аналоговый телефон стационарный, – сказал наконец. – АТС[10] сейчас цифровые, но это неважно. Проводной сигнал изначально аналоговый, мы прикроем его часами, и никто не поймет, кто и куда звонит. Сначала я думал, что они генерируют временной поток сами, потом понял, что нет. На самом деле часы выключают тебя из цифрового времени и прячут, словно в боковой карман.

– Второй таймлайн[11], – подсказал Мишка, – еще одна дорожка.

– Вроде того. Через их поле отслеживать тебя не получается, но в обычном волновом диапазоне они тебя видят. Ну, в смысле, зрительно ты не деваешься никуда, понимаешь?

Дед подошел к окошку и задернул шторы.

– Поэтому источник сигнала часы прикроют, и будет, словно ты через многоканальный телефон звонишь, и отследить сигнал сложно. Я проверял. Не спрашивай как. В общем… нам надо позвонить. У кого из твоих друзей есть телефон давнишний, проводной, с городским номером? Вспоминай… Даже если отследят сигнал, то ничего не поймут. Плохая у них коммутация с аналогом. Вообще дрянь.

Мишка только сейчас заметил, что стоит в зимних ботинках, и с них натекла лужа. Он шагнул к порогу и принялся разуваться. Шнурки вели себя как обычно. На улице развязывались сами, а сейчас вдруг надумали затянуться узлами.

– У Егора вроде был телефон, – сказал он, дыша в коленку. – А куда звонить-то надо? Нашему человеку в Рино?

– Там не так было, – поморщился дед. – И вообще, хватит дурных детективов: цитату запомнил, а смысла не понял. Звонить будем часовщику одному. В свое время он мне кое-что объяснял, но было это… Неважно, в общем. Если он жив еще и его не прикрыли твои приятели цифровые. Я напишу, что спросить, если ответит.

– А если не ответит?

– А если не ответит, дорогой мой Михель, то мы с тобой будем одни против этой чертовой системы, и это дохлый вариант. И вообще, какого черта ты взял часы без спроса? – взвился наконец дед, не выдержав, и тут же задышал и присел в кресло, держась за грудь.

– Ладно. Проехали, – сказал он, отдышавшись. – Отцу с матерью ни слова. Часы не снимай. Сейчас будем составлять план партизанской войны.

Мишка был практически счастлив. Впервые за всю его не очень продолжительную жизнь ему выпало стать частью… частью… Здесь он забуксовал, потому что хотелось сказать «действующим лицом совершенно невообразимых событий», но это было слишком громко, что ли. А частью – вполне скромно, с намеком на будущее. Но, частью чего именно, он пока не осознал полностью. Все смешалось в бурлящем водовороте эмоций и событий. И хотя никто не гнался за ним по улицам, распахивая автоматными очередями окружающие сугробы, и инопланетный крейсер не висел над домом темной громадой – все равно в груди что-то подрагивало, свербило и чесалось. Было и страшно, и весело, и залихватский азарт заставлял Мишку немножко улыбаться, когда он шел по улице к Егору.

Сейчас все эти управляющие временем типы, да и само цифровое время представлялись ему приключением, и кто он такой, чтобы остаться в стороне, позорно выключить часы и отдать их? Все девять миллиардов жителей земли, может быть, никогда не узнают, как это – встать лицом к лицу с властелинами времени и послать их куда подальше.

Все эти кроличьи норы и нарнийские шкафы с детства вызывали у Мишки противоречивое чувство притягательности пополам со страхом необратимых последствий. Маленьким он жутко переживал, что Алиса не выберется из Страны чудес, хотя там было явно веселей, чем в скучной реальности. С Нарнией было сложнее, ведь в этой сказочной стране можно было прожить целую жизнь и потом выпасть из шкафа таким же, как заходил, не потеряв ни часа в своей реальности. А тут…

Мишка остановился перед проспектом, заозирался. Этим товарищам ничего не стоит устроить ДТП и потом просто снять с его руки часы. С них станется, как сказал дед, даром что никаких конкретных угроз он от этого Евгения не услышал. Мишка перешел дорогу, убедившись, что ни одной машины поблизости. Выдохнул немного. Так и до паранойи недалеко. Однако, как хитро они все устроили. И ведь никто ж об этом не знает! Хотя стоп… Бабулька на остановке явно знает, дед знает, часовщик этот секретный. Может, вообще давно подполье существует, как в «Терминаторе». Ведут борьбу с машинами. «Узок круг этих революционеров… – выплыло из памяти, – …страшно далеки они от народа»[12]. Вот кстати да, страшно далеки. Если бы как-то вывести это в информационное поле, может, и был бы какой-то резонанс, а так сплошные казаки-разбойники. Бегают с часами – ну допустим. А в чем тогда вообще смысл этого подполья? Если цифровое время сейчас везде, а механику они отлавливают и уничтожают, тогда чего рыпаться-то?

Тут он вспомнил про «Матрицу», и ему стало немного стыдно. В конце концов, может, истинное время и его уцелевшие хранители – это последняя надежда человечества? Да, никто не ходит по улицам, людей не уничтожает и не сажает в капсулы, чтобы использовать как батарейки или еще что похуже, но что мы, собственно, знаем? Почти ничего. Только то, что они рассказали и что экспериментальным путем выяснил дед. Ерунда, в общем-то. Все равно непонятно, почему истинное время хорошее, а цифровое плохое? Может, все вообще наоборот?

Мишка уже поднимался к квартире Егора на лифте, а внутри росло ощущение того, что он заглядывает в кроличью нору (как в фильме про Алису) и даже не представляет масштабов подземных ходов, которые начинаются от этой норы и уходят глубоко, разветвляясь в разные стороны. И кто там сидит в темноте в этих норах, было тоже непонятно. Лифт раскрыл двери на десятом этаже.

Сразу звонить он не стал. Поболтали с Егором про игру, глянули прохождение какого-то блогера и поругали того за бестолковость, криворукость и многословие. Еще немного поиграли и сделали паузу.

– Здравствуйте, – сказал Михаил, кривляясь в зеркало самому себе, чтобы не было так волнительно, – мне нужен Сергей Александрович.

– По какому вопросу? – спросили в трубке.

– Я по поводу одного места из Блаженного Августина, – прочитал Мишка по бумажке слова, которые ему написал дед.

– Наберите еще раз, – сказал голос в трубке. Был он молодым и небрежным, словно подходил к телефону недовольный внук, которому приходится мириться с причудами деда-маразматика.

Из комнаты выглянул Егор; Мишка прижал трубку к плечу и жестами сделал знак, что, мол, сейчас, договорю и приду. Тот озадаченно приподнял бровь, но ушел обратно в комнату. Мишка набрал номер еще раз и слушал длинные гудки.

– Слушаю, – раздался в трубке уже другой, явно пожилой голос, суховатый, словно надтреснутая деревяшка.

– Поклон от Тюдоров хотел передать, – Мишка читал по бумажке. – Париж не вымощен батистовыми платочками, поэтому требуется новое толкование трактата «О свободной воле».

Некоторое время в трубке было тихо, и парень уже подумывал, не умер ли абонент на том конце, когда в трубке зашуршали и откашлялись.

– Хорошо, завтра, возле монастыря Дешо в полдень.

И трубку повесили.