Ветер трепал капюшон, норовил залезть в него поглубже – не нравились ему люди, идущие по улицам. Мишка съежился, поплотнее засунул руки в карманы пуховика, но теплее не стало. Москва, жесткая и шершавая от мороза, стискивала со всех сторон даже там, где проспекты, широко и места полно. Ощущение было на уровне кожи, прикрытой лишь свитером Часовщика и пуховиком. Узкие улицы, тротуары, двери в метро. В холоде все физические тела сжимаются, помнил Мишка, но теперь казалось, что не только физические. Сжаться хотелось даже внутри собственного тела.

Часовщик задерживался. Гадская зима, почему спасать мир нужно непременно в такую погоду? Вот летом вообще хорошо, тепло, не надо этой душной одежды, не надо дрожать и злиться на холод. О чем вообще думать можно, кроме горячего чая? И почему нельзя было в тепле подождать?

Часовщик вынырнул из ниоткуда, буркнул «пошли», и они пошли. Хорошенькое дело: два часа таскаться по холоду с синим носом, и ничего не понятно: куда, зачем?

Мишка плелся сзади и кипел. Не так он все себе представлял. Вообще никак не представлял. И от этого сбился весь решительный настрой, все настроение «размолотить в пыль и пепел» ушло и уступило место сердитому недовольству. И еще было холодно. С той ночи, как он чуть не замерз на детской площадке под окнами своего же родного дома, ненависть к холоду поселилась внутри прочно и глубоко. Сейчас мышцы были напряжены, и Мишка чувствовал слабое тепло собственного тела, которое уходило медленно, но верно.

Попроситься погреться где-то было невозможно: Часовщик мог подумать, что он размазня и слабак. Поэтому Мишка плелся сзади, слушал, как снег скрипит под ногами, как пуховик шурх-шурх, слегка задубевший на морозе, смотрел, как впереди легко шагает человек раз в пять его старше и как искрится в воздухе снежная пыль. Странно они шли, молча от самого дома. Сначала пешком, потом автобус, метро, снова пешком, на такси почти 20 минут. Как обычно, бессистемно и нелепо, хотя наверняка у Часовщика был какой-то план. И каждый раз, когда шли пешком, старик оставлял его на холоде, а сам уходил. То в магазин, то в банк, то в подъезд одного из домов. Щербинин оставался на холоде, Часовщик делал какие-то свои дела в тепле. Очень было похоже на то, что он, как коллектор, собирает дань с разных своих должников. Мишка пофантазировал даже немножко, представил, кто и чем может платить ему в «Пятерочке», или в салоне красоты, или даже, смешно представить, в «Чего-то-там-консалтинг». Дед Мороз дарит подарки, а дед Часовщик тридцать первого декабря их, наоборот, со всех собирает. Вполне в его духе. Новый год был на носу, но дома, магазины и улицы выглядели не очень празднично; вместе с огнями, инсталляциями, гирляндами в витринах и окнах Щербинин все время видел искрящиеся грани наслоений, огни дробились и невозможно было понять, какие из них настоящие, а какие видны только ему. Через час, пересаживаясь с радиальной ветки на кольцевую, Мишка разглядел схему метро и понял, что они двигаются по спирали, сужая круги к центру. Часовщик молчал, и Мишка, надувшись, тоже перестал пытаться задавать вопросы. «Ну-ну, посмотрим, что ты тут навоюешь один», – мстительно думал он, косясь на острый профиль старика.

Когда в очередной раз Часовщик буркнул «жди» и собрался нырнуть в неприметную мастерскую по ремонту мобильных телефонов, Щербинин не выдержал.

– Можно я с вами? Холодно же…

– Нет, стой тут, я быстро.

Мишка передернул плечами и пнул наросший на урне у входа снежный колпак. Выдохнул облачко пара и съежился сильнее. Зубы начали клацать, и он сжался весь, сдерживая дрожь. Рядом со стеной из мерзлого асфальта торчал столб с пультом для оплаты парковки. Снега на нем не было. И парковки рядом не было тоже. Ха!

Мишка подошел ближе и понял, что ошибся. Незнакомые символы на кнопках больше походили на иероглифы. «Везде Китай, – грустно подумал он про себя, подпрыгивая, наклоняя голову и заглядывая в экран пульта под другим углом, чтобы хоть что-то разглядеть. – Скоро переводить перестанут, и мы начнем учить китайский». Хмыкнув, он ткнул одну из кнопок. Рука проскочила сквозь пульт, Щербинин потерял равновесие, поскользнулся и позорно растянулся на снегу.

Часовщик пару секунд наблюдал, как он возится, потом перешагнул через него, бросил короткое «пойдем» и быстрым шагом двинулся в сторону станции метро.

– Эй, погодите! – заорал Мишка. – Тут такое…

– Я знаю, – не останавливаясь, ответил Часовщик.

Щербинин побежал следом.

– Я не о том, – запыхавшись, проговорил он, как только поравнялся со стариком. – Вот та штука… у ступенек торчала… Ее же нет, зачем она там?

– Знаю. Распределитель потока. Не для людей, – сказал наконец Часовщик, когда они, толкнув маятниковые двери, зашли на станцию, в тепло, в сладковатый запах карамели, креозота, грязного пола и резины.

Мишка остановился, и на него тут же налетели сзади, пришлось отступить в сторону.

Часовщик неторопливо подошел к окошку кассы и купил две карточки на пять поездок. Одну сунул Щербинину и пошел к турникетам. Когда проходил через рамку металлодетектора, она даже не пискнула.

Длинный эскалатор тащил их вниз и был почти пуст. В голове у Мишки все толкалась фраза «не для людей». Не нравилась она ему, было в ней чужое, щелкающее, скребущее, не желающее пониматься. Картина мира, которую раньше нарисовал ему Часовщик, была понятной только примерно, и в ней хватало неизвестных, но… «Не для людей» посреди улицы, просто так… Черт!

Если бы Мишка не стоял сейчас на железных ступенях, а шел, то наверняка остановился бы как вкопанный. «Так вот чего перепугался этот Евгений тогда в поезде! Ай да я, ай да сукин сын! Они всерьез думают, что за мной стоят создатели этой цифровой лабуды, и я сам их в этом убедил».

Внутри захолодела пустота. Нехорошее ощущение опасности, которое не отпускало его всю неделю и только пару дней молчавшее, снова объявилось. Да так резко, что Мишку почти стошнило. Он зажал рот ладонью и подавил рвотный позыв. «Тише! Блин, да перестань же трястись, – прикрикнул он на себя. Но паника уже выбила испарину на лбу, и стало жарко. – Они думают, что я сильнее, и боятся вступать в открытый конфликт. – Мишка расстегнул пуховик и ослабил колючий шарф. – Кто вообще такие шарфы делает? Невозможно же: чешется все. Добрый дедушка Часовщик, на, держи, закутайся получше! Я намерен тебя хорошенько поморозить! Спасибо».

Не выдержал, содрал с шеи шарф и затолкал его в карман. Или они попробуют договориться, или жахнут посильнее, так, чтобы все сомнения отпали. Да, могут, черт возьми. Еще как могут! Но он-то жив еще, и Часовщик жив. И все можно переиграть. Попробовать можно.

Мишка немного выдохнул. Представил стража возле этого пульта не для людей. Усмехнулся. Вроде не первый день видел изнанку города, его никому не видимую цифровую, мертвую сторону, и все равно в пришельцев верилось плохо. Был в этом какой-то подвох, вывернутая логика. Неправильность. Кусочек пазла, который не подходил к картинке, хотя и был похож на нужный.

– Может расскажете, к чему готовиться?

– Мне не нужно, чтобы ты готовился к чему-то конкретному, – сказал Часовщик, наклонившись к Мишкиному уху. Они стояли посреди платформы, обтекаемые людским потоком. Один поезд как раз тормозил, другой только тронулся со станции, и все утонуло в шуме железа и электричества, кроме слов, которые успел сказать старик:

– План А отвалился, переходим к плану Б. Едем к генераторам. Если увидишь стражей, особенно необычных, – предупреди.

Мишка кивнул. Станция опустела, хотя только что было полно народа.

– А в какую?..

– Я скажу, – обронил Часовщик.

Электронные часы отсчитывали секунды до следующего поезда. Мишка озирался.

Электричка влетела на станцию, не тормозя, и, прогрохотав мимо и сверкнув окнами, скрылась в туннеле.

– Не понял сейчас…

– Вот тебе первый пример временного сдвига в чистом виде, – проворчал Часовщик. – На табло смотри!

И Мишка увидел. Часы шли в обратную сторону. Секунды бежали назад, единица сменилась нулем. На долю секунды табло моргнуло и время снова пошло как положено: 55 секунд, 54, 53, 52…

– Но зачем?

– Понятия не имею. Но я же объяснял. Нули и единицы. Цифровые блоки двигать удобнее и проще. Это тебе не поток, который ничем не удержать.

Часовщик качнулся к краю платформы, Щербинин шагнул за ним.

Вторая электричка въехала на станцию как положено, раздвинула двери. Часовщик все еще медлил. Они стояли совсем близко и, когда прозвучало «Осторожно, двери закрываются…», шагнули внутрь. «Следующая станция…» Часовщик все еще смотрел в окно двери. Полупустая платформа тронулась и поехала назад. В последнюю секунду Мишка увидел, как что-то черное шарахнулось вдоль перрона и тут же полыхнуло ярким светом, осыпалось искрами и ячеистыми бликами уже в темноте тоннеля. Наслоения полностью закрывали все, даже поезд, весь помаргивающий дрожащими тонкими светонитями. Наслоения внутри наслоений!

Часовщик с интересом рассматривал смену выражений на Мишкином лице.

– Я долго привыкал, – проговорил он. – Но так и не привык. Парадокс. Прогресс кажется благом, светом в конце тоннеля, будущим! Пока не начинает охотиться за тобой. И тогда идеалы осыпаются на глазах. Выходим на «Выставочной», соберись, пожалуйста!

Это он хорошо сказал. Соберись. Мишка только-только перестал мандражировать, а тут опять затрясло. «Станция Выставоч…» оборвалось в динамках, и свет в вагоне погас. Мишка видел в темноте разрисованные ажурными светящимися разводами стены, пульсирующие в окнах всполохами и волнами. Вагон словно плыл в светящейся воде, звуки ушли вместе с оборвавшимся объявлением, осталось только гулкое уханье сонара, и Мишка не сразу понял, что это так он слышит свое сердце. Станция с огнями ударила в окна шумом и лязгом. Мишка лишь чуть вздрогнул, зато Часовщика волной света и звука снесло в конец вагона, где он распластался на полу, вяло шевелясь и пытаясь встать. Мишка кинулся к нему, но старик уже поднимался. Руку, которой Щербинин хотел его поддержать, отпихнул и вывалился из вагона на своих двоих. Никто больше не вышел на «Выставочной». Люди остались стоять в вагонах, замершие, как манекены. Двери закрылись, и поезд тронулся.

Часовщик отдышался и выпрямился. Выглядел он неважно. Запавшие глаза, резкие складки возле рта. Твердое и словно застывшее лицо, к которому Мишка почти привык, поплыло и состарилось. Теперь это был действительно старый человек, который к тому же чувствовал себя плохо. Когда Часовщик покачнулся, Мишка сразу же подскочил сбоку и подхватил его, нырнув под руку.

– Сейчас пройдет, – прошептал Часовщик, наваливаясь сильнее. – Биобарьер – кошмарная штука. Думал, проскочим. Сей… час…

Он закрыл глаза, и желваки заходили на скулах.

И вдруг Мишка почувствовал, что стало легче, а в следующую секунду Часовщик уже отпустил его, выпрямился и встал сам, чуть покачиваясь, с закрытыми глазами.

– У меня ощущение, что мы как на ладони, – Щербинин не заметил, как сказал это вслух.

– Так и есть, – Часовщик открыл глаза. – Часы закрывают нас, но в волновом диапазоне мы обычные люди. Нас видно на камерах и, конечно, нас видят все остальные. К генератору не подойти незамеченным, увы. Пойдем полюбуемся, зрелище интересное, – и он двинулся к выходу.

– Но я думал, мы как-то скрытно подойдем, какой смысл вот так?..

– Пойдем-пойдем, – Часовщик, не оглядываясь, шагал по переходу к эскалатору, к горящим зелеными огнями турникетам.

У Мишки в голове все опять перепуталось. Он шел следом и не понимал, зачем они здесь. Все действия Часовщика, все эти блуждания по Москве, замысловатые маршруты и вопросы, беседы и объяснения опять рассыпались на кусочки пазла, и сложить из них какую-то внятную картинку не получалось. «А сейчас? Его только что биобарьером этим чуть не прибило, а он опять идет себе внаглую и ведет меня следом. Можно же было как-то объяснить…»

– Защиту на максимум прямо сейчас.

Слова старика застали врасплох. Мишка поспешно полез к часам и выкрутил безели на максимум. И увидел, как золотистое сияние накрыло их в холодном мерцании пола, стеклянных поверхностей и низкого стального потолка, словно спрятало в себе.

Непривычно было идти по переходам, мимо витрин и киосков, эскалаторов и горящих реклам, и не видеть ни одного человека. Тишина давила на уши, и даже шаги терялись в ней.

– Что бы ни случилось, не дергайся, – вполголоса сказал Часовщик. – Они. Нас. Не. Видят. И не бойся. Это они пусть боятся.

И Мишка увидел. Стражи стояли на выходе из подземного торгового центра, у дверей. Не такие, как раньше. Те, что испугали его когда-то у школы, были бледной копией этих, угольно-черных, высоких, неподвижно застывших в воздухе, который внезапно стал холодным. Этот темный строй у дверей, перегородивший выход, заставил задержать дыхание. В груди образовалась пустота, ладони вспотели и испарина выступила на лбу.

«Белые начинают и выигрывают», – зачем-то вспомнил Мишка, шагавший вслед за Часовщиком, не останавливаясь.

– Вижу других.

– Тоже вижу. Просто идем.

Легко сказать – просто идем! Щербинин стиснул зубы, напряженный и готовый в любой момент сорваться и побежать. Пальцы пришлось стиснуть в кулаки. Они шли прямо на эту темную шеренгу, как в пропасть, каждый шаг давался тяжело, ноги слабли, и пустота в груди становилась все больше. Он глянул на Часовщика и увидел, что тот снова сух и тверд, черты его заострились, и от этого стало чуть легче. И хоть он и отставал на полшага, но выдохнул и приготовился сам не понял к чему. Он никогда не понимал, что такое состояние взведенного курка, когда читал о нем в книгах, но сейчас дрожал и чувствовал, что готов… готов… готов…

Подойдя почти вплотную, Мишка ощутил, насколько эти стражи больше, выше и страшнее. А еще он немного разглядел их внутреннюю структуру, что-то перетекало будто бы из одной емкости в другую. Какая-то чернота, словно в песочные часы налили нефти. И это текучее и подрагивающее нечто тоже готово было выплеснуться на них. Завибрировали часы на запястьях.

Часовщик сделал знак, и Мишка понял. Мимо. Между ними. Нужно между ними…

Пот заливал глаза, когда он проходил между этими огромными пешками, словно в дверь лифта втискивался и боялся, что сейчас створки с лязганьем сомкнутся. Толкнул стеклянную дверь выхода, одну, за ней вторую, и вывалился к лестнице. Вдохнул холодный воздух и ошалело оглянулся. Часовщик стоял рядом. Взгляд у него был цепкий, испытывающий.

Наверное, надо было что-то сказать, но Мишка просто вытер рукавом лоб и лицо и кивнул, мол, все нормально. Часовщик коротко кивнул в ответ и мотнул подбородком в сторону лестницы.

Подниматься было уже легче, хотя ноги заныли от недавнего напряжения и стали немного ватными. «Они. Меня. Не. Видят, – повторял Мишка сам себе, в такт каждой ступеньке. – Они. Меня. Не. Видят. Они. Меня…» Отпускала пустота внутри. Дующий сверху холодный ветер нес маленькие снежинки. Нормально. Справимся. Ну испугался немного. Сколько он их перекосил тогда в кафешке? Почему он должен их бояться?

Часовщик, поднимавшийся рядом, придержал его за локоть.

– Главное, спокойно. Хорошо сработал внизу, быстро, без вопросов. Хорошо прошел. Давай и дальше в том же духе.

Мишка кивнул. Говорить он не мог. Горло еще сдавливало от волнения.

Наверху шел снег. Район Москва-Сити, куда они поднялись из метро, заваливало крупными белыми хлопьями, и они мелькали так привычно, уютно и красиво, по-новогоднему, словно это чувство из какой-то прошлой жизни вдруг вернулось сейчас, в огнях, в фонарях и дорожных знаках, в припорошенных мокрым снегом светящихся новогодних инсталляциях, зайцах, шариках, медведях. Бабушка очень любила снег, вот такой, крупный, мягкий. «Строитель небесный ремонт затеял, – говорила она, – чудо готовит». Внезапное теплое воспоминание болезненно толкнулось в сердце. Прямо перед глазами, за пеленой снега в серое небо уходили черные глыбы башен. Щербинин не был здесь ни разу с тех пор, как этот район построили, и сейчас потерянно стоял, задрав голову. Он будто бы оказался совсем не в Москве, не в городе, в котором вырос, ходил в детский сад, в школу, гулял и был своим. Словно другой мир вырос сам по себе, пока он был занят. Здесь все было не так, и геометрические формы уходящих в небо колоссов он ощущал чужими. Замер, разглядывая их снизу.

– Сзади, – спокойно и как-то отстраненно сказал Часовщик из-за спины.

Мишка обернулся, и сердце обвалилось куда-то в желудок.

Вверх по улице, по лестницам, спускам, ажурным галереям и тротуарам – везде стояли сотни стражей, тысячи. На белом снегу черные пешки. Антрацитовая армия, готовая к атаке. А за ними небо протыкала огромная ячеистая светящаяся башня.

– «Циферблат», – сказал Часовщик. – Настоящий Барад-Дур нашей эпохи.

– Я не люблю Толкина, – буркнул Мишка.

– Все ты понял. Погляди внимательно, ведь ты один из немногих людей, кто видит его настоящим. Такое возможно только с часами на руке, парень. Ты спрашивал, где центр? Здесь. И один из генераторов мертвого времени тоже здесь. И охраняют его – сам видишь.

– Но вы же не думаете, что мы…

– Не-е-ет, – криво усмехнулся Часовщик, скользя взглядом по тысячам черных капюшонов. – Даже с десятью часами и вдесятером нам не справиться с ними. Я просто хотел, чтобы ты увидел, что нужно разрушить.

Щербинин не удержался и сказал вслух слово, которое говорить не собирался. Старик хмыкнул.

– Знаешь, – сказал он, – а ведь все видят просто здание, концертный зал, небольшой, по меркам окружающих зданий даже невзрачный. Цифры красивые, иллюминация, у всех на виду. Летом люди гуляют, фотографируются. Елка вон рядом стоит, каток. Мирклиты любят все это. Если надо спрятать мертвый лист, посади мертвый лес.

Башня запульсировала и под беззвучный «бум!» выбросила в стороны до горизонта искрящуюся волну. Мишка вздрогнул: это было похоже на…

– Генератор потому и называется генератором. Вернее, это мы его так называем. Цифровое время, искусственная материя. И маленькие строители наслоений.

Снова полыхнуло. Отдельные секции башни поворачивались, вспыхивали яркими бликами. Снег шел все сильнее, но на черных балахонах стражей он не задерживался.

– Зачем мы сюда пришли? – спросил Щербинин. – Не только же поглядеть?

– Нет, конечно. Меня никогда не пропустили бы, но ты… Любопытство мирклитов больше страха, а уж самомнение… Эта армия – презентация для тебя.

– Это я понял, делать-то что будем?

– Помнишь, я говорил, что во время прыжка нужно хорошо представлять то место, куда прыгаешь? – Часовщик сделал шаг вперед и посмотрел куда-то вверх, где башня таяла в сером небе. Снежинки падали ему на скулы и таяли. – Встань сзади и держись за меня крепко.