Вроде 30 декабря это было, он не мог точно сказать. Ощущение дней, часов, минут у него смазалось еще тогда, когда он чуть не замерз, а дальше дни перестали отличаться. Ночь не давала отдыха, утром он словно включался и долго осматривался, пытаясь понять, снится ему то, что он видит, или нет.

И вот это тридцатое декабря вроде бы мелькнуло где-то, на часах в торговом центре или в метро, куда они вдруг срочно выехали с Часовщиком. Как раз тогда, утром, недовольный ранним подъемом, голодный и подрагивающий от холода Мишка спросил у Часовщика, спускаясь на эскалаторе на станцию «Тропарево»:

– Часовщик – это же не имя. Я вот все думаю, зачем такая секретность сейчас? У вас имя-то есть?

Старик не отозвался; он ехал чуть выше, посматривая сонно на проплывающие белые плафоны. Потом повернулся, мельком оглядев полупустую металлическую лестницу, тянущую людей к выходу, и обронил сухо:

– Имя есть, да не про твою честь. Смотри по сторонам и не болтай.

И отвернулся.

Резиновый поручень, подрагивая, уползал вперед, и Мишка спрятал руки в карманы. Больно надо. Агент ноль-ноль-семь, тоже мне.

Они долго ехали, шли, меняли станции и кольца, снова ехали, вышли и почти полчаса ползли по пробкам на автобусе. А потом, пройдя пару кварталов вглубь, дальше от проспекта, неожиданно вышли на улицу, совсем свободную от наслоений. Вернее, они вдруг закончились, и дальше все было как обычно. Дома, дома, магазины, и внезапно Часовщик свернул к неприметному крыльцу, и они зашли в маленькую… больше было похоже на забегаловку, которых Мишка почти не помнил, вроде шашлычной, но пахло здесь как в школьной столовой: котлетами, картошкой и выпечкой. Приятно как-то пахло. И еще примешивался запах специй, сладковатый и дымный.

Три пустых столика, заледенелые окна в морозной патине. За крошечной стойкой виднелось окошко из кухни – там что-то жарилось, кипел чайник.

Часовщик звякнул настольным звонком, и тонкий, неожиданно чистый звук повис, как хрустальная игла, в теплом воздухе. Из глубины подсобки за стойку пришел пожилой восточный мужчина в тюбетейке. Стрельнул взглядом по посетителям, кивнул и снова ушел.

Мишка засмеялся.

– Конспиративная точка?

Часовщик даже не улыбнулся. Сел в углу за стол.

– Здесь интересное место, – сказал он. – Хозяин – бывший мигрант, домашняя кухня у них, ну, национальная… Смесь узбекской, таджикской, я даже не знаю точно… Вкусно, жирно, мало народу. И безопасно.

– В смысле?

– Наслоений здесь нет совсем, заметил?

Мишка огляделся. На улице он обратил на это внимание, но большого значения не придал: мороз щипал за щеки и ноги в кроссовках замерзли, по сторонам не особо смотрел.

– А почему нет?

– Не знаю, – Часовщик пожал плечами. – Я сканировал: нет здесь ничего такого – ни источника, ни защиты, – а наслоения дом обходят за сотню метров. Вот загадка! Хозяин по-русски плохо говорит, я пытался выяснить, что тут, но бесполезно. Будто защита, прям как у меня, но никаких контуров, и часов у него нет, насколько я знаю. Представляешь? Чудо.

Из-за стойки вынырнула невысокая женщина, в платке и цветастом переднике. Улыбаясь, принесла тарелку с оглушительно пахнущими то ли чебуреками, то ли пирогами, и две смешные чашки с чаем. Мишке было совершенно наплевать, как называется выпечка, он захлебнулся запахом и слюной и сразу набил рот, откусив несколько раз.

– Овавенно.

– Не сомневаюсь, – засмеялся Часовщик, разглядывая Щербинина. – Представь теперь: оказывается, есть места, где наслоения не держатся совсем. Даже не пытаются сюда заползти, будто место заколдованное. Как и некоторые другие, ты наверняка заметил…

Мишка кивнул: набитый рот не оставлял шансов вставить слово, да и не хотелось говорить. И Часовщику явно не нужен был собеседник.

Он отпил чай, сморщился недовольно и подвинул чашку Мишке.

– Выпей за меня, а то неудобно. Хозяев обижать не хочется.

Щербинин ел, почти давился тестом и текущим по пальцам мясным соком, и это было невозможно вкусно: пахучий печной запах толкался в носу, и хотелось просто есть, есть, есть… Он выдохнул, только когда слопал все три пирожка и принялся пить чай. Тепло наваливалось, медленно расползаясь по рукам и ногам.

– Нам бы выяснить, что здесь у них за аномалия, но молчат, – Часовщик грустно усмехнулся. – Кормят только. И чай отвратный. Ты пей-пей, еще хочешь?

– Наверное, да, но не влезет уже. – Мишка вытер руки салфеткой и осмотрел маленькую кафешку. – Знаете, на что похоже? В «Ночном дозоре», а вернее в «Дневном», мел судьбы много лет лежал в похожем заведеньице, на виду у всех. Может, и здесь какой-то артефакт?

– Может быть. Я просто хотел тебе показать, что бывают вещи непонятные не только мне. Но объяснение наверняка есть.

– Мне нравится термин «чудо», потому что так лучше звучит. Когда понимаешь механику, можно сломать ее, а чудо звучит так, что не подступишься, верно же?

Часовщик вздохнул.

– Если бы так работало. Согрелся? Пошли тогда, надо еще зайти кое-куда.

Он сунул пятисотку под солонку на столе и поднялся. Кивнул в сторону стойки. Мишка обернулся, увидел хозяина в окне кухни и тоже кивнул ему, показав большой палец!

– Спасибо! – крикнул он, застегивая куртку.

Неподвижное лицо с раскосыми глазами качнулось сверху вниз, улыбка чуть тронула уголки губ.

На выходе Мишка вдохнул холодный воздух и посмотрел по сторонам. Наслоений не было. Чудеса же! И от этого внутри вместе с только что съеденным умопомрачительным «не-знаю-чем» появилось спокойное ощущение какой-то крохотной перспективы. Не в глобальном смысле, потому что, поездив по городу, Щербинин уже почти заехал в уныние. Неузнаваемая Москва только в начале казалась забавной. Часовщик по дороге объяснял что-то про изменения в нем, Мишке, и про то, что эти изменения идут, и в этом сомневаться не приходилось. Еще позавчера он усилием воли и нажимая на глаза мог разглядеть что-то вроде светящихся ячеек на асфальте или стене дома, а теперь видел отчетливо мертвое время во всей красе. Да и само это название никак не подходило, потому что «мертвым» это постоянно меняющееся нечто нельзя было назвать. Оно росло, шевелилось, приобретало странные и страшные образы или совсем невинно помаргивало искрящимися строчками на столбах, на перилах в метро, на батонах и буханках в булочной. Никак не впихнуть в голову было это новое виденье и знание. Но вот этот крохотный момент со странной забегаловкой поселил внутри чувство, что решение проблемы где-то совсем рядом и оно простое и, возможно, нелогичное. Или, наоборот, очевидное донельзя. Просто надо понять, как и что именно делать. И даже сама проблема была не в мертвом времени как таковом, а в тех, кто так истово в него верил.

Наслоений и в самом деле не было в обозримом пространстве, даже когда они отошли от дома достаточно далеко. Только в конце улицы помаргивало гранями жуткое кристаллическое нагромождение на торговом центре и светились белым столбы фонарей.

– Все началось здесь.

Они стояли перед старым особняком, в котором сейчас располагался банк, судя по вывеске. Ну как банк – явно какое-то непонятное финансовое учреждение, вон и обменник сбоку со светящимися цифрами курса. Вывеску толком не было видно, да и неинтересно было Михаилу, чего уж там. Они тащились сюда пешком по холодку почти полчаса, и видно было, что старик ведет его своей, запутанной и проверенной, дорогой, потому что дважды они проходили через один и тот же двор, три раза он видел очень похожие магазины в доме и детский городок со сломанным грибком-песочницей, нелепо торчащим из сугробов. Вряд ли это было совпадением, и уж тем более признаком недоверия. Просто так было надо, и Мишка не спорил, шел следом, иногда задавал дурацкие вопросы, на которые часовщик так же по-дурацки отвечал невпопад. А потом была большая стройка, и они шли вдоль забора, по узкому коридорчику с дощатым полом для пешеходов, только дороги никакой рядом не было, и непонятно, зачем этот коридорчик вообще возвели и прилепили к строительной ограде.

Свистел ветер, и на улице уже смеркалось, когда они наконец вышли к хрущевкам и старик подтвердил: да, это они и есть, отзвук эпохи, последние зубы империи. Выглядели зубы так себе, мрачноватенько. «Тут убьют и фамилии не спросят», – подумал Мишка словами деда, который любил выразиться замысловато. Окна всех домов были темны, и нехорошее ощущение защекотало в груди. Вымерший был квартал. Во дворах намело снега, никто его не убирал, и они с Часовщиком за последние пару часов здесь явно были первые, кто прокладывал следы по нетронутым волнистым сугробам. А потом вышли к этому особняку. Видно было, что здание перестраивали, пытаясь сохранить исторический облик, насколько это возможно. Удалось это отчасти, но все еще можно было угадать, какая часть старая. С высокими окнами, лепниной, размашистым верхом с балконом-не балконом – Мишка не знал точного названия – и тяжеловесным низом, аркой и массивным крыльцом. Слева к дому прирастал граненый куб с зеркальными и темными стеклами и пара таких же геометрически странных конструкций.

Щербинин был заинтригован. Они шли сюда, много раз сворачивая и двигаясь по кольцу, но при этом словно шли к полюсу, потому что направление Мишка чувствовал. И посверкивающие линии вдоль тротуаров показывали, что они идут все время в одном направлении. Мишка спросил, что это. Старик хмыкнул:

– Ты отчетливо видишь наслоения, которые здесь давно и не расходятся. Это место настолько давно уже в цифровой смоле, как в янтаре. Я даже не знаю точно, сколько здесь уровней. Здесь раньше стоял первый генератор мертвого времени. Сейчас все увидишь.

Когда они дошли, Мишка понял.

Весь дом был наслоением. Реалистичным. Настолько, что никому не приходило в голову усомниться. Мерцали колонны, арки и балкон. Световодами в сумерках горели грани куба, треугольника и шара справа.

– Как это возможно? А что там на самом деле?

– Сейчас не знаю, генератора тут нет, но… Сюда и не ходит никто. Биобарьер отсекает кого не надо. Депрессионное поле стоит еще шире, ты его прошел и даже не заметил. Место странное, ты верно чувствуешь.

Старик помолчал, глядя на дом. Не хотелось ему рассказывать, Мишка физически чувствовал его нежелание опять нырять в прошлое.

– Когда впервые заработал генератор этой чертовой наномембраны, в радиусе двухсот метров погибло все живое. Девяносто восемь человек, животные, птицы. Все, что попало в первичный поток. Плата за прогресс, часы, микросхемы, расщепление атома, коллайдеры и остальное. Никто не убрал, не похоронил, вообще не заметил ничего. Мертвое время поглотило и расщепило все, и начало оно со смерти. Потом, когда настроились выходные параметры, никто уже не умирал. Цифровой поток сейчас тонок и чувствителен, но не здесь. Смотри.

Часовщик прошел в арку ворот прямо через стальные створки, как через голограмму. Мишка шагнул за ним.

Странное было ощущение. Когда они пересекали наслоение, словно горячей водой окатило все внутренности и голову. Щербинин вздрогнул, но не остановился. Стена дома возвышалась над ними, чуть помаргивая. Мишка тронул пальцем штукатурку и почувствовал, что она липнет к коже. Нажал сильнее – и рука медленно, чувствуя сопротивление, вошла внутрь.

– Ничего себе, – только и смог сказать он, поспешно вытаскивая руку из вязкой субстанции. – Да здесь сотни наслоений! Зачем так много?

Часовщик покачал головой.

– Ты задаешь неправильный вопрос. Почему, а не зачем.

– И в чем разница?

– А в чем разница между причиной и целью?

– Понятия не имею, – признался Мишка. – Причина – это с чего все началось? А цель – чем все закончится?

– Плохо то, что мы ни черта не знаем, – сказал Часовщик, глядя на темные окна особняка. – Про время не знаем, про цифровую эту пленку тоже. Зачем ее притащили сюда? Какая цель была? И какая сейчас?

Спал Мишка плохо. Проснулся ночью от тоскливого укола в сердце. Ну или где-то в районе груди. Болезненное ощущение улетучилось вместе с остатками сна, он сел, прислушался к Дашкиному тихому дыханию. Пошел на кухню и налил воды из кулера.

В двойном отражении в окне увидел Часовщика позади себя.

– Я думал, таким, как вы, сон все равно нужен.

– Нужен, – пробормотал Часовщик. – Что-то изменилось, вот и проснулся. Я всегда чувствую такие штуки. Тяжелый день будет.

– Новый год будет, – сказал Мишка, допил воду и поставил чашку на подоконник. – А что изменилось?

Часовщик в отражении пожал плечами.

– Когда-то очень давно это было новой эпохой. Я так думал. Только представь, что мог дать людям контакт? Технологии, развитие, бессмертие… – старик усмехнулся. – Но они отказались от нас, ушли. Что-то напугало их, и я, кажется, знаю, что именно.

– Они? – переспросил Мишка. – Пришельцы?

Старик молчал, и в отражении не видно было, куда он смотрит. Щербинин повернулся.

– «Мирклит» переводится как «заключающий мир в оковы». Эти ребятки, которые рулят сейчас всей этой… – Часовщик покрутил пальцем, – чертовщиной, совсем не те, кто был изначально. Они пришли потом и решили, что знают, что делать. Оторванные от своего мира, забывшие цель и смысл. Наместники.

– Тоже пришельцы? Зачем так сложно? Контакт, наместники, да и какая разница теперь-то?

– Разница между причиной и целью. Это сложный вопрос, парень. Те, первые, появились очень давно. Но люди их никогда не интересовали. Время. Вот что им нужно было. Это энергия, бесконечная, неисчерпаемая. Они нашли здесь, в этом богом забытом рукаве галактики, живое время, источник такой силы, равного которому нет. У них были способы справится с ним, ну или они так думали. Парадокс. Ищешь-ищешь, а когда находишь, не знаешь, что с этим делать. Смешно.

Старик подошел к окну и встал рядом с Мишкой. Тонко, едва ощутимо запахло, дорого и приятно.

– Живое время пронизывает планету с незапамятных времен. Оно всегда управляло жизнью, ее гибелью и возрождением, войнами и болезнями, падением и всплеском рождаемости. Во всем, что есть на земле, было оно. Его… хронокванты.

Часовщик пощелкал пальцами.

– В этих твоих «Звездных войнах» были… Помнишь, как там они назывались, которые силу составляли и жили в джедаях?.. Ч-ч-черт, память вообще никуда стала…

– Мидихлорианы?

– Точно. Но там это органика и ее симбиоз с человеком, а здесь… Я даже не знаю. Чудо, непостижимое и неподконтрольное. Истинное время. Бешеная энергия. Неисчерпаемый источник, брать из которого себе дороже. Неуправляемая и неистребимая. Чудо, говорю же. Магия на уровне абсолюта. Это иллюзия, что время можно обуздать и направить. Но они думали, что могут…

Старик тихо засмеялся.

– А потом они ушли и бросили все. И тогда пришли эти. Черт, как это глупо…

Часовщик смотрел в окно, и по его непроницаемому лицу Мишка не мог ничего прочитать. Что-то он видел там, среди переливающихся огней неспящего города, или просто глядел в никуда?

– Я так устал, – сказал он. – Вся эта война кончится большим бадабумом. Не хотелось бы. Но у меня нет пятого элемента. Есть только ты.

– Я не умею ничего, – пробормотал Мишка.

– Да это не важно. Нам кажется, что еще есть время накопить силы, что-то узнать… Но нет. Иди спать, парень. Завтра будет тяжелый день.