– Еще раз!
Мишка делал все, как показал Часовщик, в точности. Поворот безеля, краем глаза на пределе видимости, ухватить край реальности, дернуть так, чтобы почувствовать рукой. Глупо! Бред какой-то! Мишка со злости вытолкнул воздух из легких вместе с криком и уселся на снег. Не выходило ничего. Никакой реальности в руке. Они стояли на крыше высотки. Ветра не было, да и мороза толком тоже. Сверху сыпался то ли снег, то ли крупа манная, дурацкие такие белые крошки, которые маленькому Мишке всегда хотелось поднять и попробовать.
Рядом же на крыше стояла «Волга» без колес. Чудо чудное – Мишка сразу понял, что Часовщик не зря притащил его сюда. Стоять на такой высоте было непривычно, даже далеко от края. Все время вспоминалась вышка, куда они с другом залезали. Внутри все холодело, хотелось глубже вздохнуть, чтобы выкинуть, выпустить, выдавить этот противный холодок из себя.
– Еще раз!
Мишка встал, повторил, но уже без энтузиазма. Край реальности никак ухватить не удавалось, дурь какая-то. Как это сделать? Реальность не тряпка, за край не зацепишь. Сейчас он стоял, хмуро глядя на старика, и видел, что тот раздражен.
– Я не понимаю, – сказал Щербинин наконец, – как это – край реальности? На что это похоже? Не могу представить!
Часовщик подошел близко, почти вплотную.
– Понимать не надо. Когда понимаешь, действие осмысленно. А здесь не так. Рефлекторное действие всегда быстрее осмысленного, запомни. Ты же можешь следить за этой границей, на краю зрения? Не рассматривать, что там такое, а следить? Просто фиксировать? Там фокус смягчается, и кажется, что это такая… как бы занавеска, портьера, одеяло, я не знаю; оно мягкое, колышется, и надо его отдернуть, прихватить рукой и отвести в сторону, но не осмысленно, понимаешь? Будто тебе надо поглядеть, что там за ним? И ты подходишь, и рука сама этот край занавески отгибает. Ты же не размышляешь: так, беру рукой, отодвигаю… Твоя мысль уже там, за ней, рука сама убирает препятствие. Сама. Это как машину водить, ты на автомате…
Он тут же махнул рукой: машина – плохой пример.
– Ты же дышишь?
Мишка напряженно кивнул.
– Ну, ты же не обдумываешь, как ты дышишь? Ты вдыхаешь и выдыхаешь воздух, ты идешь, и ноги сами переставляются, а вестибулярный аппарат по пространству вокруг выстраивает работу своего внутреннего гироскопа и не дает тебе упасть, хотя ходить на двух ногах очень неустойчиво. Если ты начнешь обдумывать весь этот процесс, ты рехнешься. Ты делаешь это на автомате. Поэтому и реальность зацепить пальцами должен на автомате.
– А зачем «Волга» здесь?
Часовщик помедлил.
– Я тебя сейчас пытаюсь научить прыжку, – раздельно произнес он. – «Волга» на крыше, потому что однажды я сделал прыжок прямо на ней. Стартовал на МКАДе, а приземлился здесь. Ты тоже сможешь так, если сосредоточишься и будешь стараться. А теперь хватит болтать и попробуй еще раз.
Мишка сосредоточился и попробовал. Вторые часы, которые дал ему Часовщик, оказались почти копией его дедовских, но новее и с золотым циферблатом. И поворачивать безели одновременно было удобно, только если на обеих руках корпуса часов внутри. Смотрел Мишка при этом перед собой, поэтому на краю зрения оказалась фара «Волги». Ухватившись за этот край, он почувствовал, будто сжимает в руке теплый упругий ветер, и от неожиданности оторвал от реальности целый кусок. Изнанка дохнула в лицо такой тоскливой депрессивной волной, что он испуганно шарахнулся назад, и дыра стала еще больше. Подскочил Часовщик, что-то сделал, и черное окно притянуло отпущенный край, как оттопыренную губу. Это было та-а-ак необычно, что Мишка обалдело смотрел, как морщится рот реальности, как зарастает шов, как по краям пробегают искры и несколько секунд воздух еще дергается в этом месте.
– Не хочется туда лезть, – сказал он Часовщику, – смертью пахнет. Жить там невозможно.
– Невозможно, – согласился неожиданно старик, внимательно глядя на него, – но там жить и не нужно. Для прыжка требуется всего секунды три-четыре. И очень хорошо представить, куда ты хочешь попасть. В идеале это должно быть в поле зрения или недалеко. Представить детально, со всеми возможными подробностями.
– Как это работает?
– Я не знаю, – на полном серьезе сказал Часовщик, – выяснил методом научного тыка. Я даже не знаю, что в этих часах заставляет их подцеплять временной поток. Тебе дед не рассказывал, что даже разбирать бесполезно? Нет там ни криптонита[39], ни антиматерии. Ну или мы просто не видим.
Мишка почувствовал, что замерз.
– А мне прям туда залезать? В эту черноту?
– Похоже, как через темную комнату пройти. Дверь открыл, вошел, несколько шагов в темноте сделал и вышел в другую дверь. В другом месте. Никаких дверей нет на самом деле, это мозг твой придумывает оболочку для перехода, когда часы синхронизируют тебя с зазором.
– Звучит непонятно, – через силу улыбнулся Мишка. Желание экспериментировать пропало, очень напрягал этот тоскливый тошнотный позыв, который он поймал напротив дыры.
– Это я делаю вид, что сам в этом разбираюсь, – улыбнулся в ответ Часовщик. – Закончим на сегодня. Уйдем другим путем. Повернись.
Мишка помедлил, оглядываясь.
– Слушай, у меня просьба к тебе, парень. Будь добр, быстро делай то, что я прошу, – старик говорил с нажимом, но без угрозы. – Быстро выполненный приказ – залог здоровья. Повернись спиной и не сопротивляйся.
Мишка повернулся и глубоко вздохнул, чувствуя подвох. Запищал зуммер, крепкие руки Часовщика обхватили его, проскользнув в подмышки. Старик рванул его назад, и они упали, но не растянулись на снегу, а ухнули, словно в черный колодец. Звон в ушах ударил так сильно, что Мишка съежился. Глухота, ветер, странное падение, сквозь которое он чувствовал цепкий хват Часовщика, а потом асфальт ударил по ступням, и Щербинин, не удержавшись, полетел носом в снег. В ушах шумело. Голова кружилась. Сразу попробовал встать, и его повело. Часовщик подхватил за руку, удержал.
– Нормально, – проворчал он, – сейчас пройдет. Хорошо прошли. Не тошнит?
Не тошнило. Сверхстранное было чувство. Невесомость? Вакуум? И никакого депрессивного чувства, ни намека даже, и голова почти перестала кружиться. Он освободился из рук старика, тряхнул головой.
– Это было оно?
– Почти. Прыжок веры, можно сказать. Ты поверил и прыгнул чисто. Молодец, получаешь приз. Пойдем, купим тебе…
– Какао, – вырвалось у Мишки. – Так сильно не хотел никогда, аж вот здесь трещит.
Он показал на переносицу, ткнул в косточку между глазами.
– Можно и какао, – засмеялся Часовщик. – Только извини, никаких уютных кафешек больше.
Они добрели до большого декоративного кофейного стаканчика-киоска и стояли возле него, пили горячий шоколад из обжигающих пальцы пластиковых тонких стаканчиков. Ветер, которого на крыше и слышно не было, разошелся внизу вовсю, рвал пар изо рта. Какао оказалось приторно-сладким, но это было абсолютно неважно. Обжигая язык, Мишка пил и пил, и горячими толчками от рук к груди расходилось очень спокойное чувство. Мир вставал на место. Шестеренки входили в зацепление, маячки вспыхивали в темноте, из головы выветривался остаток головокружения, оставляя вместо себя сухую пустоту, ровную и спокойную.
Не говорили. Часовщик посматривал на Щербинина, но не улыбался. Глядел серьезно и с прищуром, будто хотел убедиться, что все в порядке. И Мишка кивнул и закрыл глаза, допивая остатки какао в молниеносно холодеющем пластике. Все было хорошо, насколько это вообще возможно в их ситуации.
Два дня прошли очень странно и загадочно. Часовщик приносил еду, пару раз брал бургеры в фастфудной или что-то готовое из магазина напротив. Дашка маялась без телефона (старик сразу отобрал его, обесточил и унес куда-то), и поэтому взялась читать. В конспиративной квартире у Часовщика не было многих вещей. Не имелось вешалок, стиральной машины, телевизора, полотенец, посуды был минимум, два стула и стол в голой кухне, а из приборов только холодильник и кофеварка, причем древние. Зато в маленькой комнате все стены были заставлены стеллажами с книгами. Мишка заглянул туда, ожидая увидеть секретную лабораторию, пульт управления реальностью или еще что-то такое, а обнаружил книги-книги-книги и матрас с подушкой посередине комнаты. Как-то это совсем не вязалось с теорией о подполье.
Дашка читала эти книжки, грела им еду. Выпускать ее из квартиры Часовщик запретил, предполагая, что именно из-за Даши их вычислили в кофейне. Долго и нудно объяснял, что с родителями он вопрос решит, но чуть позже, выслушивал возражения и снова с нажимом объяснял. В общем, с Дашкой они поссорились и не разговаривали два дня. Молча приготовленная еда напрягала только Щербинина, Часовщику было все равно. Дашка бесилась и называла его «дед Камадзи»[40]. Не нравился он ей, и однажды ночью, когда они уже улеглись спать на диване, она призналась, что Часовщик ее нервирует. При этом почти не покривила душой: в его присутствии она словно съеживалась, молчала и только внимательно следила за ним взглядом.
– Он пустой, понимаешь? – прошептала она той ночью. Они лежали и смотрели друг на друга в темноте. – Нет ничего внутри. Словно неживой человек. Оболочка. Ты прям настолько веришь ему?
– Выбора нет, – прошептал Щербинин. – Он сложный человек и не говорит всего, это да. Но ты понимаешь, через что он прошел?
– Это он так говорит, – Дашка протянула руку и коснулась Мишкиной щеки. – Но ведь он в тебя не верит, я слышала.
– Зато ты в меня веришь.
– Верю, – просто сказала она.
Она так и не помирилась с Часовщиком, но конфликт сошел на нет. Возможно, потому что она взялась разрисовывать стену в пустой квартире маркерами, которые нашла в кухонном шкафу. Рисовала она неплохо, и скоро Мишка увидел в замысловатых и малопонятных на первый взгляд линиях знакомые контуры стражей, мельницу, деревья и дома, странные знаки и звезды. Вспомнил, что так в раскрасках для детей иногда впихивали на страницу максимум разных фигурок, переплетенных между собой, и нужно было определить, где слон, где жираф, а где машина или самолет.
И пока она, как настоящая принцесса, томилась в башне, рисовала и читала, Часовщик таскал Мишку в разные непонятные места и учил тоже непонятному. Получалось плохо, но такое ощущение, что Часовщика это совсем не расстраивало.
Прыжки шли так себе. Мишка панически боялся этой черноты в зазоре и про себя злился, но каждый раз шагал туда настойчиво, закрыв глаза. Старик страховал. Вытаскивал его, помогал встать, терпеливо ждал, когда Щербинин продышится. А потом вдруг отстал совсем и начал рассказывать. Они как раз двигались по городу, запутывая цифровой след, и Часовщик подсказывал, как лучше менять траекторию, какие транспортные потоки чередовать. Какие магазины и дома использовать в качестве укрытия. И между делом они говорили. Вообще странно было ходить и ездить по Москве, заново узнавая ее с совсем другой стороны. Раньше город казался Мишке огромным, многомерным, местами совсем незнакомым, а теперь он словно стал меньше. Они брели по переходам метро, заходили в автобусы и, проехав остановку, выходили, покачивались в «Ласточке» на МЦК, и старик иногда толкал Мишку и спрашивал: «Что видишь? Что чувствуешь?» Видел Мишка разное, и это тоже было непривычно. Все, что было иллюзорным, слегка помаргивало, словно забагованная структура лезла наружу. Мишка понимал, что так видит только он, и это было… сложно объяснить. Очень круто видеть не как все, верно же? И нравится, но и пугает одновременно. Привычные магазины были облеплены мерцающими лохмотьями и лентами, медленно шевелящимися, словно медузы в потоке воды. Входы в метро напоминали воронки, куда утягивало искрящийся воздух и куски странных белых… снежинок? Да, они были похожи на снежинки, кристаллы, плавающие в воздухе. Они прилипали к людям, летели над головами, исчезали в тоннелях. Никто не замечал. Стражи по двое и по трое медленно плыли по тротуарам нелепыми дементорами, одинаково перекошенными и жалкими. Они уже не пугали как раньше, но, когда оказывались близко, Мишка чувствовал, как на загривке поднимаются волоски, словно страх прорастает под кожей и растекается по сосудам.
Машины, автобусы двигались, словно облепленные белесыми наростами, и все это жутко напоминало взломанную компьютерную игру, где начались проблемы с текстурами. В каком-то смысле так и было: мир взломали уже давно, и видеть его таким было все равно что вернуться на машине времени в родную реальность и обнаружить, что ее захватили инопланетяне или грибы-паразиты.
На МЦК было страшнее, потому что, когда поезд разгонялся, цифровые слои начинали светиться и моргать так сильно, что рябило в глазах и весь город взрывался сполохами. Иногда мерцающие наслоения шли густо, и поезд словно пробивался через светящийся тоннель – вроде и красиво, но при этом мрачно.
Мишка рассказывал, что видит, Часовщик объяснял, говорил чаще непонятно. Что-то про самосборку и какие-то мембраны. Вникать и расспрашивать не очень хотелось: было ощущение, что не для этого они нарезают по Москве круги. Вообще все эти поездки и хождения были похожи на затянувшийся экзамен в свободной форме. Учитель проверяет, хорошо ли усвоен урок, но при этом не ставит оценок и не цепляется к мелочам. Это дурацкое ощущение не покидало Михаила все эти два дня.
Иногда он не видел вообще ничего, никаких намеков на наслоения. Улица как улица, дома, все обычное и родное. Совсем ничего не мерцало. И дышалось в таких местах словно легче, хотя, скорее всего, это была иллюзия, психосоматика. Мишка чувствовал эти места как чистые, приятные, даже несмотря на грязь, снежную кашу, обледенелые дома и нечищенные тротуары. Таких мест было несколько. В остальном Москва сильно изменилась. Перестала быть нормальным городом. «Она давно стала такой», – мысленно повторял Мишка и чувствовал тоскливую жалость к себе.