– Сколько ездили?

– Часа два, может, больше.

– Пересаживались?

– Постоянно. Пару радиальных веток туда-сюда, потом снова по кольцу, потом на Полежаевской вышли, – Мишка нахмурился, вспоминая, – потом был автобус, остановок двенадцать, может, потом пришлось такси взять, потом…

– А потом я ответил, понятно. Стражи?

– По дороге не видел ни одного. Это странно, потому что они обычно…

– Неважно, – перебил Часовщик. – Что было возле дома?

Мишка замялся.

– Возле твоего дома. Я про битву, которую ты устроил! Говори, парень, ты там таких дел натворил… Кафе в куски, они закрыли район минимум на неделю. Тебе не рассказывали, что нельзя гадить там, где живешь?

– Да я просто защищался!

Часовщик поднял руку, и Мишка замолчал. Старик был в бешенстве. Жилка на виске у него дергалась, и очень хотелось дать этому бестолковому пацану по башке, чтобы выплеснуть напряжение, скопившееся за последние два дня. Все было плохо. Все, от начала и до конца.

За окном в синем вечернем воздухе перемигивался проспект. Они сидели на кухне под одинокой лампочкой с колпаком-абажуром. Сидел Михаил, а Часовщик мерил шагами крохотную кухню. В двух чашках на столе уже остыл чай. Старик оглянулся. Школьница, вместе с которой приехал этот странный парень, уже спала на диване, завернувшись в плед. Нетронутый стакан с чаем стоял на полу.

– Ты ж ничего не умеешь, какого лешего ты начал эту бойню? – громким шепотом заговорил Часовщик. Он опирался на стол, и со всеми своими часами на предплечьях выглядел забавно, не хватало только очков-консервов. Мишка подавил улыбку.

– Это смешно, по-твоему?

– По-моему, я просто испугался. И что делать-то было?

– Ты привлек внимание. Это плохо. Ты нашинковал два десятка юнитов, герой чертов. Удивительно, как они тебя там не сложили вместе с этим кафетерием! Значит, ты им нужен живой, потому что… – Часовщик осекся.

Может, не стоило заикаться об этом? Пацану и так на голову слишком много свалилось. В каком-то смысле он даже нравился Часовщику своей упертостью, везучестью, максимализмом. Нравился еще и потому, что ни разу не отступил и не предложил поискать другие варианты. Он дурачок, конечно, думает, сила что-то решает, но из него выйдет отличный лидер. И потом, «Буратино» он или нет, но парень сам справился с волновым ударом стражей, а это, на минуточку, страшная депрессивная штука; умудрился уйти из блокированного района безо всяких прыжков, сам вышел на связь и сам же предложил нанести ответный удар. Часовщик поморщился: из ноосферы сами по себе так и лезли ассоциации со «Звездными войнами». Сейчас он как настоящий Оби Ван должен взять Скайуокера в падаваны и всему выучить. А кем у нас стал Скайуокер, мы помним? Пока так думал, уже немного остыл.

Он еще покричал немного шепотом для порядка, поругал за самодеятельность и наглость, еще раз оглянулся на спящую подружку героя и умолк. Пискнули часы на запястье, защитный контур потерял три процента – через час надо поднимать.

– Так расскажете? – спросил Мишка. – Почему они меня не убили сразу? Я ведь давно заметил, что не трогают. Стращают, думают, поведусь. Зачем я им живой?

– Я не знаю, – буркнул Часовщик и, заметив недоверчивый взгляд Щербинина, добавил громче: – Не знаю точно, но догадываюсь. И они не знают. Помнишь что-нибудь, когда они тебя того… ну, внешность изменили?

Мишка покачал головой.

– Я домой уже таким пришел. «Тройку»[36] обрубили сначала, потом ключ от домофона. Нет, не помню. Я даже и не заметил.

– А когда заметил?

– Дома, когда мама не узнала.

– Страшно стало, и жить не хотелось… – сказал старик словно про себя, разглядывая остывший чай.

– Точно. Я чуть не рипнулся[37] там. Сел на детской площадке и замерзал. А они что-то терли про меня, так странно было…

Часовщик, который уже было встал, чтобы вылить холодный чай и налить кофе, застыл по дороге к раковине.

– В смысле терли?

– Говорили что-то между собой про меня. Я слышал и думал, что у меня крышка потекла – все, конец. А потом еще раз или два их слышал. Вот тогда, наверное, и понял, что все сложно со мной.

По Часовщику было непонятно, заинтересовался он или нет. Принес одеяло из комнаты, накрыл кофемашину, чтобы не сильно гудела, и приготовил себе кофе. Не торопясь, сел перед Мишкой, поставил чашку перед собой и сказал веско и с нажимом:

– Еще раз. С самого начала. Это важно. Что ты слышал? О чем они говорили?

Черт, вот теперь Щербинин реально вспотел.

– Я плохо помню, – зашептал он, наклоняясь вперед. – Я уже почти без сознания был. Руки-ноги не шевелились. И голоса такие, мол, зачем ты его обезличил, бедный ребенок, чего тебе не сидится спокойно. Двое разговаривали, я думал со мной, и даже что-то им отвечал, нахамил вроде, а они между собой. Непонятно, какие-то циклы, буратино.

Сейчас Мишке стало совсем не по себе: зрачки Часовщика стали огромными, во всю радужку. Впрочем, длилось это всего пару секунд. Старик уткнулся в свою чашку и выцедил ее за три секунды.

– У тебя с ними контакт помимо их желания, – медленно сказал он. – Что-то они сделали с тобой и сами не поняли.

– Не поняли, – покивал Щербинин. – А еще в поезде был этот… Евгений который. Самый первый, с кем у меня был контакт. Кто часы предлагал отдать. Прислал себя как голограмму прямо в вагон…

– Ментальная проекция, – покивал Часовщик. – Чай будешь? Новый заварю.

– Давайте чай. В общем, он разнылся, что все у них плохо, помехи, на меня наехал, что много на себя беру, кто за мной стоит, спрашивал…

Только сейчас Мишка понял, что Часовщик смеется. Странно, беззвучно, но плечи его трясутся, и он сам закрывает лицо руками – вот-вот расхохочется. Нет, сдержался. Выдохнул, вытер губы ладонью.

– Удивил, – сказал старик, глаза его блестели. – Они не просто не понимают, они боятся.

– Я уже понял. Ну и нагнал им сразу. – Мишка догадался, что Часовщик не понимает. – Ну, прием такой есть детективный: не знаешь как себя вести – сбей с толку. Повысь значимость, делегируй полномочия. Я сказал, что им мало не покажется, потому что я только пешка, а кое-кого они разозлили всерьез. Тут главное – уверенно говорить…

Часовщик был поражен. Мальчишка не просто быстро разобрался в ситуации, не только сохранил способность критически мыслить, но и инициативу перехватил. То-то они зашевелились и начали бить по площадям. Это он лихо, конечно, но все равно зря.

Забурлил чайник. Пока в стеклянном пузыре из химического стекла распускался зеленый цветок чая, Часовщик задумчиво смотрел на Михаила.

– Знаешь, их было сорок девять, – сказал он грустно. – Сорок девять хроногенераторов, выявленных почти за 90 лет. Они переходили по наследству, их крали, продавали, дарили, прятали и теряли. Двадцать восемь бесследно исчезли и больше никогда не заводились, не заряжались и, наверное, лежат сейчас где-то, я не знаю где. Восемь сейчас на мне, еще два спрятаны за пределами столицы. Остается одиннадцать. Я точно знаю, что шесть из них все время заряжались из источника в Сокольническом парке. Теперь ни один не отвечает. Парк закрыт, доступа туда нет, и весь район перекрыт сам знаешь кем так плотно, что даже на полкилометра не подойдешь. Красная площадь закрыта уже давно. Они напуганы и теперь не церемонятся. Я не знаю, что стало с теми, кто владел часами. Почти десять лет их никто не трогал и они никого не трогали. Жили себе, как образец невмешательства, думали, что договорились. Обрати внимание: я не делаю никаких выводов. Но такая зачистка говорит только о том, что сейчас они не ждут и бьют сразу. Игры кончились. Это война.

– Да кто «они»?! – воскликнул Мишка, и тут же оба оглянулись на Дашку, мирно спящую на диване.

Часовщик внимательно посмотрел на Щербинина и вздохнул. Подошел поближе.

– Дай-ка посмотрю, – он наклонился и взял Мишку ладонями за щеки, прямо как зубной врач, который присматривается, какой зуб стоит выдернуть. – Гм-м-м… будь любезен, открой рот, высуни язык.

– И сказать «а-а-а»? – скептически отозвался Мишка, которому уже стало не по себе, хотя было что-то знакомое в этих словах, интонациях. Что-то скребло дальний уголок сознания, трепыхалось там щекотно.

– Нет, достаточно. – Часовщик взял парня за руки и перевернул их ладонями вверх, внимательно разглядывая. – М-м-мда. Очень интересно, но… А ты спросишь…

– Что «но»? – озадаченно пробормотал Мишка.

– Но ты ведь уже знаешь, что я скажу?

Щербинин фыркнул, вырвал руки и вскочил. Шагнул от стола к окну.

– Очень жа-а-а-аль, – с безумно знакомой интонацией сказал Часовщик, растягивая слова. – Ты не избранный, не забивай себе голову, пожалуйста. Я вожусь с тобой, потому что не с кем больше. Нет армии, нет повстанцев. Никакие миллионы и даже тысячи не придут под наши знамена, понимаешь?

Мишка отвернулся к окну. За тройным стеклопакетом, искаженная силовым полем защиты, мерцала самая обычная Москва.

– Вот вообще не замотивировали, – сказал он недовольно, глотая горечь в горле. – Я не этого ждал.

– А чего ты ждал?

– Не знаю… Я думал, будет что-то серьезное и важное. Что-то такое, что больше тебя самого. И важнее. Хотя так и есть, блин, ведь что может быть важнее времени? Это, может, самое значительное, что будет когда-либо у всех нас!

– И вообще, в жизни главное – красиво умереть[38]… – подал голос Часовщик из-за спины.

Мишка вспыхнул и обернулся.

– Ну вот зачем это? Я здесь, вы здесь, она здесь, – он мотнул подбородком в сторону комнаты, где спала Торгаева. – Разве мы свой выбор не сделали? Ну нет сопротивления, ладно. Но есть мы, еще кто-то в Истре сидит в монастыре, они мельницу запустили, чтобы часы мои зарядить, послушник там боевой такой, значит, и еще кто-то есть. И вы… Вы-то есть? Вы много про них знаете: есть у них слабые места, уязвимости? В конце концов, штаб, центр какой-то, куда можно нанести удар. Вы же все эти годы с ними боретесь, значит, есть смысл это делать, правильно?

Повисла пауза, да такая ощутимая, что ее почти можно было потрогать.

«Ну давай, скажи, что все напрасно и смысла, как обычно, нет ни в чем! – думал Мишка. – Вы же, взрослые, любите поныть про смысл жизни, про „не мы такие, жизнь такая!“ Давай!»

Это был отчаянный момент на самом деле, потом Мишка часто вспоминал его со смехом, но сейчас вся вера и правда висели на тоненьком волоске. Видимо, и Часовщик это почувствовал. Зашуршало в комнате. Дашка проснулась на секунду, прищурилась на свет, буркнула: «Идите спать, бешеные, хватит уже разговоров…» – и, перевернувшись на другой бок, натянула плед на голову.

– Знаешь, кто такой Буратино? – негромко спросил Часовщик.

В груди у Мишки стало нехорошо, но он постарался нахально посмотреть на Часовщика.

– Дурачок с коротенькими мыслями?

Забулькал чай, который старик наливал в кружку. Распустившийся зеленый цветок в колбе качнулся, как живая медуза.

– Буратино – это триггер. Вспомни, если читал, кто запустил всю эту ахинею с поисками ключика на новый уровень? Каморка папы Карло существовала давно, и сокровище – страшная тайна – было там всегда. Создатель избавился от ключа, надеясь, что цепочка последовательностей приведет к разгадке того, кто будет достоин победы. И самое главное: победа – меняющаяся величина. Простое число. Оно делится на себя и на единицу. В этом случае важнее, что на себя. Кто открывает дверь, тот и определяет, что за ней. Пока неизвестен победитель, неизвестна и цель.

Часовщик налил чай и себе и аккуратно поставил чайник на стол. Сделал приглашающий жест рукой к столу.

– Что мы имеем в обычной плоскости? Ключевой персонаж перекраивает мораль и реальность под себя. Сокровище становится кукольным театром, потому что уровень представлений ключевого персонажа именно такой. Уверен, Карабас-Барабас открыл бы ключом совсем другую дверь, и за ней было бы со-о-овсем другое.

Он уселся за стол, сложил руки. Чуть брякнули часы, надетые на предплечья. Погрел руки о кружку, хотя в квартире было тепло. Рассеянно посмотрел на Мишку и стал пить чай.

– Это все к чему было?

Щербинину в этот момент и правда было непонятно, зачем городить всю эту заумную ерунду, если перспектив почти нет. Нервный вышел день, а ночь получалась еще более дерганой. Он только сейчас почувствовал, что устал, веки тяжелые, и в ватном тепле этой пустой квартиры он словно слегка подтаял, как мороженое. Нервяк отпустил совсем, а от сказанного вслух навалилась апатия. «Расклеиваюсь, – подумал он. – Надо спать, а думать завтра. А то так и батарейка из меня выйдет негодная». Уселся за стол недовольный и попробовал чай. Ну так себе чай. Похож немного на дедовский, но вкус более тонкий и горьковатый, не очень приятный.

– Это все к тому, что наш Буратино сейчас ты, – расстроенно проговорил Часовщик, не поднимая глаз от кружки. – Ключевой персонаж, который непонятен им. Который нарушает правила и меняет условия. И сейчас они еще больше боятся тебя, и не будут пытаться взять живым. Знаешь, почему ты уцелел днем? Потому что не знал, что выбраться нельзя. И потому, что они все еще думали, что ты напуганный мальчик, и не бросили на тебя все, что у них есть. Но теперь они не облажаются. Они вообще ошибок не повторяют. Но…

Часовщик помедлил. Видно было, что он решает – сказать или нет. Не в глазах это отразилось, нет, покерфейс у старика был что надо. Но Мишка был готов поклясться, что Часовщик колеблется.

– Есть надежда, что благодаря тебе и можно будет как-то все изменить. Не знаю как. Мертвое время уже давно с нами. Я не знаю, можно ли его уничтожить и при этом не разрушить полмира. Диффузионный процесс медленно, но идет. Наслоения в некоторых местах уже не пропадают. Нас все больше заливает волнами мертвого слоя, и скоро он перестанет рваться. Общая автоматизация процессов, интернет, вай-фай, пока аналоговых источников с каждым днем становится меньше. Не могу объяснить точнее, сам многого не понимаю. Я думал, что ток, постоянный и переменный, и магнитные поля мешают наслоениям, но заметил одну штуку недавно. Покажу потом. В общем, они эти свои хронокванты тоже перестраивают, и, если все так пойдет, мне тоже не очень долго останется. Но если есть хоть один шанс им как-то помешать, значит, я не зря все эти годы мучился, прятался и искал… «Такого как ты… ну давай, скажи, – Мишка смотрел на Часовщика не мигая, – ну пожалуйста! Мне это нужно!»

Пискнули часы. Часовщик мельком глянул на циферблат и поднялся.

– Давай-ка, брат, ложиться. Иди к своей принцессе, диван разложи. А я пока с настройками поколдую.

«Вот гад! – подумал Мишка, не вставая. – Ну как с таким настроем спасать мир?»

Снова заворочалась Дашка на диване, вытянула руку из-под пледа, закинула за голову. Отсюда, из кухни, она выглядела очень уютно. И пустая, полутемная квартира в круге света от свисающей с потолка полусферы выглядела совсем не чужой. «Это потому что пойти некуда, – подумал Мишка, переводя взгляд на Часовщика. – И страшно. И безвыходно. Может, я заболел? Простудился тогда у горки в ракете, и все это бред у меня в голове? И сам я лежу сейчас где-то, и нет никакого времени. И стражей нет, и с дедом все хорошо. И Дашка…»

Он снова посмотрел в комнату. Торгаева спала совершенно спокойно и тихо, как у себя дома. И Мишка, не отрывающий от нее взгляда, подумал, что и в самом деле все могло остаться как было, не закрутись эта история с часами. Или нет? Ведь чем он занимался весь этот год? Молчаливым созерцанием. Он даже не думал подходить к ней, выяснять что-то, просто вспоминал, как сидел с ней рядом и как это дарило ему ощущение правильности, порядка внутри. И когда она вдруг пересела к Ключевой, хотя они не ссорились, он почувствовал себя брошенным и преданным, хотя никто ничего не обещал.

Чувство к ней было сложное, но сбивающее дыхание. Если все сон, значит, ничего не было, ни мельницы, ни поцелуя, ни той ночи в обнимку. Щербинин вздохнул, взял кружку и принялся пить остывший чай.