Они уже час сидели в кофейне на Белорусской и наверняка напоминали влюбленную парочку, которая то ли выясняет отношения, то ли решает, как жить дальше. Последнее было ближе к правде: разговор, то затихая, то снова взрываясь, шел о том, что делать. Дашка злилась и пыталась аргументировать. Мишка грустно смотрел на нее и совсем неуместно думал, какая она все-таки замечательная. Впрочем, можно думать такие вещи и говорить совсем другие. Например, Щербинин не хотел возвращаться домой, а Торгаева настаивала, что он должен. Крошечный зальчик с окном в полстены был для середины дня традиционно пуст. Пахло шоколадом и почему-то сигаретами: видимо, кудрявая девица-бариста, что торчала из-за стойки этакой тощей вешалкой в униформе, тихонько покуривала, пока не было посетителей. Мишка морщился – ему не нравился запах, – Дашка истолковала все по-своему.

– Ну вот ты идиот? – горячилась она. – У тебя родители седые уже, наверное.

– Они не знают, где я, значит, никто их не тронет. И пусть пока так и остается. Ты понимаешь, что я не могу даже просто прийти и все объяснить?!

«Пш-ш-ш», – сказала кофемашина за стойкой, и Щербинин досадливо оглянулся.

– Во-первых, никто не поверит, даже если я начну им демонстрировать все эти трюки с часами, – заговорил он тише. – Ну реально, взрослые очень тугие в этом смысле. А, нашелся? Отлично! Запереть его, чтобы больше не сбегал. Думаешь, я родаков своих не знаю?

– Не запрут же, а школа? Да и кто их тронет?

– Те же, кто деда тронули. И попросили передать, чтобы я сам пришел и сдался, иначе будет хуже. … – Мишка выругался, запоздало вспомнив, что вообще-то Дашка тут и он сам не любит ругаться. Сморщился. – С них станется!

По недоумению Дашки понял, что сказал что-то непонятное: а, ну да, дедовыми словами выразился. Пришлось объяснять, как он понимает слово «станется». Она улыбнулась немного натянуто, кивнула. С темы соскочить не удалось.

– Ну, тебе надо появиться хотя бы, – сказала Даша, – или позвонить, сказать, что ты не пропал.

– Да зачем? Мам, пап, я жив-здоров, со мной все хорошо, пока? Только еще хуже будет.

– Да не будет!

– Точно будет! Мама у меня знаешь какая? Всех на уши поднимет: и полицию, и МЧС. И скрываться придется уже от всех подряд. А я, видишь ли, выгляжу теперь совсем как раньше. Меня по всем базам сразу пробьют.

Дашка взяла его за руку, и он замолчал.

– Ты выглядишь… – ей хотелось сказать больше, но слова не подбирались. – Лучше, чем вчера. Мне нравится. Опять привыкать.

Это был необычный для нее опыт – говорить и балансировать на краю, стараясь не свалиться в нечаянное признание, не проговориться, и в то же время не оттолкнуть. Зачем так было нужно, она не понимала и делала это инстинктивно.

– Ты послушай, надо как-то передать, намекнуть. Тебя нет больше недели! Они же переживают, каждый день, наверное, просыпаются и думают про тебя.

– Да прям… – но Мишка знал, что это правда: родители переживают. Он старался гнать эти мысли, и первые дни это удавалось – тогда голова была другим занята. А теперь как-то все… Мама представилась ему как тогда, в детстве, когда он спрятался в шкафу, а она его не нашла и стояла у окна, кусала губы. Сколько ему было тогда? Десять? Родители искали его уже почти три часа, и глупо было вылезать из шкафа, где он играл в старую PSP, вырубив звук. Получил бы тогда точно. И он сидел, стоял, лежал внутри, разрываясь между чувством вины и досадой, что так глупо вышло. А мама вошла в его комнату, прошла к окну, трогая одежду, набросанную на спинку стула, такая несчастная, задумчивая, и просто стояла, смотрела в окно. Потом повернулась. Такой он запомнил ее. Растерянной. Будто вот-вот заплачет. И не выдержал, выскочил из шкафа.

Дашка про что-то говорила, и он прислушался.

– …и, главное, тебе проще будет, потому что и от города подальше, где все эти бродят… А потом я к тебе приеду, хочешь? Новый год встретим, здорово же? А здесь где ты жить будешь, опять по подвалам и лестницам?

Это она уже придумала его отправить к себе на дачу в Подмосковье – мать драконов, добрая душа.

– Я должен здесь остаться, Дашкин. Найти кое-кого, понять, что происходит и что дальше делать, – сказал он твердо. – Ты домой возвращайся, сиди тихо. Все как обычно, словно меня не знаешь.

– Да в смысле не знаю? – возмутилась Торгаева. – А ты? А как нам связь держать?

– Надо подумать. По телефону вряд ли: я от него избавился, хотя надо бы какой-то простенький. Или нет? Он же, наверное, с часами вообще работать не будет. Ну, значит, старым дедовским способом. Записками, знаками – придумаем. Ты же тоже под колпаком, думаешь, они не придут к тебе? Запросто. И я боюсь, они не просто спрашивать будут. Поэтому чем меньше знаешь…

У Дашки заалели щеки, но она проглотила этот внезапный порыв благодарности.

– Я не боюсь, – уверенно сказала она.

– Вообще не сомневаюсь. Но я боюсь, – Мишка помахал рукой девушке-бариста и хитро глянул на Дашку. – Капучино возьмем?

Кофе пили, задумавшись. Молчали.

За Дашку на самом деле он почти не боялся: в ней непостижимым образом чувствовался стержень, который не так легко сломать. И потом, никто не знает, что ей известно, а что нет. Маловероятно, что ее используют против него. Тем более после того, как они должны разойтись. И где-то совсем в глубине души он все же рассчитывал раздобыть для нее часы и не отпускать. Слишком привык за эти три дня к тому, что она все время рядом.

– Слууушай, – вдруг сказала Дашка, – а может, дед расскажет? Его из больницы когда отпустят?

Это была не очень хорошая идея, и он объяснил почему. Деда жалели. На самом деле он был на волосок от дома престарелых. Не потому, что родители жестокие и бессердечные, а просто чокнутый старик с бредовыми идеями о мертвом времени, только что чудом переживший второй инфаркт, вряд ли мог заслужить доверие мамы, какой бы благодарной дочерью она ни была.

Михаил смотрел на это несколько иначе, но объяснять родителям про время – это было все равно что с деревьями разговаривать.

Пока был мелкий, всегда удивлялся, почему взрослые не верят в сказки. Это же так прикольно, весело, как минимум нескучно. Но во всех книжках, фильмах, мультиках взрослые были непреклонными твердолобыми долдонами. Теперь, когда сам подрос, понял причину. Взрослым все должно быть понятно. Тогда нет беспокойства, что они не все могут контролировать. Детей же контроль не интересует. Сейчас он стоял одной ногой на их территории, там, где маячили его детские представления о мире. Стоять было неудобно. А еще жутко стали мешать родители.

Именно сейчас стали мешать, когда выяснилось, что надо возвращаться и как-то объяснять происходящее. Он не знал как. Внутренне его еще тянуло домой, это было теплое детское чувство, желание взбежать по лестнице, попинать дверь ногой, ворваться и с криком броситься обнимать маму, и ходить напружиненным, радостным, до бровей полным света и желания как-то выплеснуть этот свет. И потом обязательно серьезный разговор с отцом про жизнь, про то, что можно и нельзя, правильно и неправильно, без криков, доверительно, ну, может, немного с нажимом. Такими горячими осколками он видел свое возвращение и даже хотел его, ему нравился такой финал. Когда, пройдя все испытания, ты возвращаешься домой, а там пахнет как дома, и не сравнить это ни с чем; можно упасть на свою кушетку, зарыться лицом в подушку и вдохнуть, и выдохнуть, чувствуя, как мир там, за белыми шторами, за окнами, растворяется, перестает существовать, и есть только это колючее и шипящее, как пузырьки лимонада в горле, счастье возвращения – точки, которая неизбежна и так желанна.

Но потом что? Ничего не кончилось, никто никуда не делся. Цифровое время заполняет улицы и города, и кто-то ищет его, принимает донесения шпионов, не замечен, не зафиксирован, продолжает поиск… и часы на руке заряжены, готовы к бою, а он сам готов? И родители стали лишние, и даже дед, и Дашка, потому что он не сможет спокойно без оглядки на них что-то делать. В том, что он будет что-то делать, Мишка не сомневался. Это вообще была очень большая мысль, как айсберг, где верхушкой были его скудные знания и опыт и все произошедшее, но уже не хотелось останавливаться: все-таки скорость приличная, впереди куча дел. Не бросать начатое, разыскивать Часовщика, строить планы и давить, давить, давить этих цифровых. Кромсать джедайским лучом из часов цифровые наслоения, освобождать угнетенных, возвращать истинное время. Такая тезисная, пафосная суета образов про борьбу с системой была пока в нижней части айсберга, которую и не видно толком в темной морской воде. Но это пока. Какая борьба и против кого? С кем? Все тонуло в темноте грядущих тревожных перемен. Именно поэтому хотелось кинуться туда без хвостов и нерешенных вопросов.

В кофейне тихонько играли рождественские гимны, минусовки, заботливо надерганные из известных западных хитов, и только сейчас Мишка вспомнил: Новый год на носу! Елка. И растерялся. Как всегда, выбили его из настроя дурацкие простые вещи. 010. Словно впервые он увидел шарики под потолком, гирлянды и огоньки. Мир жил сам по себе, и не было в нем никаких жутких тварей, стражей и прочей инфернальной ерунды. А может, их и не было? 1101. И сейчас нет, надо просто как следует себя ущипнуть и проснуться?

На улице потемнело. Или это в глазах? И на столе заблестело что-то такое… Он провел пальцем, то ли стирая засохшую каплю, то ли проверяя, откуда блик, и отдернул руку. Задохнулся от неожиданности. Тонкие мерцающие полоски, как живые, потянулись от пальца, поползли по столу. 010010110. Дальше. Больше. Засияли елочной гирляндой. 0010110. Запульсировали, разгоняясь, всполохи. 00010100110. Только что их не было: и стол, и стулья, и Дашка, и кружка с кофе были обычными. 01001. А тут забились, расчерченные световодами, – 010010101 – превращая кофейню в безумную световую инсталляцию. Аж в глазах зарябило. 00101. Как тогда, в первый раз, когда Евгений этот… (Мишка мысленно произнес подходящее слово) – 001010010 – показывал здесь фокусы с остановкой времени. 010. Тогда вся эта круговерть пошла, когда он включил что-то в своей машине, а теперь-то они вылезли с чего? 00110101.

Зажмурился крепко и запоздало оглянулся. Линии. Линии. Нули и единицы. 0010100 101001010010100010110100ПОСЛЕ001010 01ДОВА0010100101ТЕЛЬ01001НОСТЬ0100 101ГА001СИТ01001НЕКОН0010010ТРОЛИ00 10010100РУЕ0010010МЫЙВРЕ00101МЕ000 10НН0010ОЙ00101001ПОТ00101ОК00101110.

Стол взмахнул крышкой, будто по другой стороне ударил кто-то большой. Кружка с кофе вспорхнула к потолку, тяжко разбрызгивая пенистую кляксу. Дашка падала со стула, но медленно, как под водой, вся исполосованная световодными линиями, будто скульптура из какого-нибудь Тесла-парка. Секунду спустя Мишка догадался, что так видит только он. Ударил себя по правой щеке с размаху. Линии прыгнули зигзагом звукового графика на таймлайне реальности и погасли. Вокруг хороводом черных балахонов стояли стражи, выдвинув правую сторону капюшона и плечо вперед. 0010101ЗАЩИТА0010101. Безель часов под пальцами будто хрустнул в звенящей тишине повисшей секунды.

Окажись сейчас в руке рапира, это был бы шикарный пируэт. Тренер дрессировал Щербинина две с половиной недели, чтобы получалось хотя бы сносно. Выметнувшаяся из циферблата ослепительная спица вычертила в воздухе зигзаг. Пируэта не вышло: часы болтались на запястье. Рассеченные пополам два стража повалились на пол. Все прыгало перед глазами. Круговой взмах часами. Отпрыгнули, уроды. Он оглянулся, ища глазами Дашку, и тут же заработал удар по затылку. Клацнула челюсть, солено и больно он прикусил язык и упал на пол. Не глядя, махнул рукой с часами. Перевернулся на спину.

Распадались они красиво. Как бумажные. Подрубленный страж копошился рядом, тянул суставчатую руку-клешню, скреб по полу. В капюшоне матово отсвечивало нечеловеческое, словно из кусочков собранное, лицо. Три глаза, в каждом граненые пирамидки: их верхушки он принял за стержни. Занемела левая рука. Мишка дернулся, но на руке уже повис железной тяжестью еще один страж. Стиснул клешней. Высвобождал из балахона вторую конечность. Почти не больно, и рука была как чужая. И смешно он ее держал, как добычу, этот черный мешок. Щербинин ударил его часами. Резанул сверху еще раз. Еще. Еще. Он кромсал, хлестал зеленой спицей шипящие куски, в которые уже превратился цифровой лангольер. Краем глаза поймал движение и махнул не глядя. Луч прошел через Дашку и распахал еще одного стража. Верхняя часть вместе с куском балахона мокро шлепнулась на пол и осела. Дашка прыгнула, повисла на шее, обнимая и наваливаясь. Что-то кричала, но он не слышал. Звенели, грохотали и шипели десятки океанских прибоев в ушах. Белые червяки опять поползли по предметам. По кускам стола, стульям, полу и потолку. Трясущимися руками Мишка отстегнул ремешок, зажал в кулак так, чтобы циферблат был снаружи, на костяшках пальцев. Таким образом луч фиксировался, им можно было хотя бы управлять. Мешало то, что не чувствовался вес. Рапира воспринималась мышцами как их продолжение. Часы – нет. Но так было удобнее. Выставил зеленый клинок перед собой, стряхнул Дашку. Стены полосили все сильнее. Мелькнула за стеклами одна тень, вторая, третья. Они приземлялись перед кофейней и спешили внутрь. Стражи. Много. Рука стиснула ремешок часов. Луч задрожал.

Треснула стена под ударом снаружи, и тут же на голову полетели куски подвесного потолка. Ударила в пол, разлетаясь, лампа дневного света, одна, вторая. Рухнул воздуховод поперек зала. Щербинин отпихнул Дашку, которая все пыталась ему что-то сказать, кричала «Очнись!». В голове все плясало и металось. Паника стиснула горло. Стеклянная наружная дверь лопнула, брызнула стеклами. Вход был завален, столы, стулья, рухнувшая с потолка балка. Все это шевелилось, будто кто-то пытался пробиться сквозь завал с той стороны.

Так было на соревнованиях по фехтованию, когда его взяли на замену, на случай чьей-то травмы. Думал, просидит на скамейке, а пришлось драться за всех. В груди все кипело и тряслось, руки свело, и Мишка даже почувствовал, как зубы стучат, нижнюю челюсть совершенно против воли хозяина било мелкой дрожью.

01010ОНИ00101010НИЧЕ010100010010ГО НЕС001010МОГУТ00101010.

«Вспомни районные, – сказал Мишка сам себе, выдыхая и медленно закрывая глаза. – С меня спрос небольшой. А бой не последний».

Он не знал, поможет ли сейчас то, что тогда помогло. Такого провала на районном турнире никто не ждал. Оглушительный, в половине пар сразу, даже больше. Остались Мишка и Серега, оба новички. Старички вылетели. «Мы еще вспомним районные, – сказал Серега тогда, – и посмеемся. С нас спрос небольшой, погнали. В последний раз, что ли?» Тогда они не выиграли, но прошли до полуфинала. Дураки такие, на чем доиграли? На самолюбии? На страхе?

Стекло кофейни вспухло и разлетелось стеклянным крошевом.

– На пол, – скомандовал Щербинин Дашке и прыгнул навстречу темным фигурам, лезущим в пролом окна.

Никто и никогда не учил этих роботов фехтовальным приемам. Да и какое фехтование, если оружие врага ни отбить, ни отобрать. Оно режет тебя на куски, нападаешь ты или защищаешься. И даже то, что их было больше, не спасало – они только мешали друг другу.

«Эх, жаль, не снять это на видео, – успел подумать Мишка. – Вот это я понимаю битва!» Он делал все как на разминке, и смешно было, что боялся их раньше. Дрожал, дышал, потел. Ненастоящими они казались, вот что! И кромсать их было даже проще, чем недавно в туалете шваброй махать. Разваливая очередной балахон рубящим ударом наискосок, Щербинин почувствовал, как уходит дрожь. Как спокойнее и ровнее стали движения. Скользнул вперед, рубанул с отскоком. Рапирой получился бы скользящий удар, который легко отбить. А здесь отлетела клешня. Стражи выглядели жалко. Метались, прыгали на него, отскакивали. Шипели и щелкали заливисто, переговариваясь короткими звуковыми трелями. Потом бросились разом. Мишка крутанулся и располовинил круговым движением еще шестерых.

«Да ладно! – шептал он сам себе. – Это ж как в аниме. Они тупые! Или я молодец?»

Заполосило сильнее, стены кофейни заполыхали пульсирующими вспышками. Это уже точно было плохо. Что еще? Ищейки? Или похуже? Пол дрогнул, и Мишка понял, что надо бежать. Это не вязалось с победным чувством, с которым он кромсал своих жалких врагов, но выяснять, что там грохает и почему сверкает, совсем не хотелось. Крутанул безель на часах, перевел луч в режим щита, перепрыгнул через кучу поломанной мебели, рывком поднял перепуганную Дашку с пола.

– Бегом, – крикнул ей и потащил через пролом в стене наружу.

Кофейня дымилась. Снег в паре метров от стены таял, в грязных лужах лежали куски штукатурки. Облако дыма и пыли оседало медленно, затягивало двор – самое время удрать по-тихому. Сверху сверкнуло, и в снег воткнулся пульсирующий световой столб. Загудел, набирая яркость. Метрах в десяти проткнул клубы пыли второй столб. Пульсирующие белые нитки под ногами скользили по обломкам, стягивали их, пролом в стене за спиной медленно зарастал. Наслоения принялись за работу, а Мишка потащил Дашку в проход за дом, через сугробы и заборы, дальше, к детской площадке, на которой он чуть не замерз неделю назад. И дальше к проспекту, увязая в снегу и спотыкаясь. Еще раз дрогнула земля. На бегу он оглянулся. С низкого неба скользнуло что-то большое, но Мишка не разглядел. Скрылось за домом, там, где кофейня. «И Дашка молчит, – подумал он с облегчением. – Молодец, как же хорошо, что она молчит!» Мишка не заметил, что сказал это вслух, и заработал чувствительный тычок в бок.

– Ладно, ладно, – крикнул он, не останавливаясь. – До метро еще чуть-чуть осталось, все нормально…

– Да какое там нормально… – простонала Дашка, стараясь не отставать.

Про метро он помнил, что удобное: трудно отследить. Надвинул капюшон куртки, Дашка до носа замоталась шарфом, и они спокойно прошли турникеты, не сильно засветив лица в камеры, купив карточки и заплатив наличкой. Железная кишка поезда утащила их в темноту, и это была безопасная темнота. С запахом креозота и пластика, грохотом перегонов и завыванием реостатов. Надо было просто выдохнуть и подумать. Опять крошилось все и сыпалось. И огни в подземной черноте за окнами утаскивали кусочки мыслей.

От прежней жизни не оставалось почти ничего, и это было странно для Даши. В ушах стоял цифровой шум, как бывает ночью, когда тишина начинает звенеть так оглушительно, что заполняет все вокруг. Но стоит щелкнуть пальцами – и понимаешь, что это тишина.

Еще Торгаева видела, что Мишке тяжело и сложно. Ей и самой было тяжело и сложно, но сейчас она его понимала. Он слишком серьезно взвалил на себя, как ей казалось, непосильный груз, и сейчас стоял с этим грузом на плечах, не зная, куда повернуть. Нет, не так. Никакого груза она на самом деле не ощущала, это все просто чувствовалось, снималось, оставалось пыльцой на пальцах. Не проверить.

А Мишка был растерян. Сидел, откинувшись на сиденье, смотрел перед собой. Губы у него иногда шевелились, словно он разговаривал с кем-то или проговаривал что-то. Морщился, виновато прищуривал глаз – Дашка помнила, почему он это делает. В школе к этому относилась проще, даже смеялась, а сейчас нет. Это всегда не очень приятное зрелище. Она-то повидала растерянных парней. Хорошо помнила лицо отца, когда его двинули с должности и он неделю сидел дома, осознавал, куда ему двигаться дальше, что делать, как жить. Папу было жалко, да и все они выглядели жалко: отшитые ею кавалеры, не прошедшие отбор мальчишки в секции по легкой атлетике, получившие пинков одноклассники. Почему парни так тяжело принимают поражение, она не знала. Щербинин еще не проиграл, но лицо у него было такое, что невыносимо хотелось что-то сделать. Она не знала, что именно, и продолжала смотреть. И параллельно думала: как хорошо, что ей не надо ничего решать. Она уже написала сообщение отцу, позвонила маме и, в общем-то, почти отмазалась от наказания, которое родители собирались организовать ей за внезапное исчезновение. Для нее все их недавнее приключение было все-таки приключением, с романтическим флером, да. И край бездны, который несколько раз возникал на краю сознания, она не вспоминала. К черту весь этот артхаус. А сейчас было жалко Щербинина, который влип во всю эту артхаусную дичь, но жалко как-то иначе, не так, как других. Не пожалеть его хотелось, а обнять, поняла она. Тааак. Давно ли мы со всеми обнимаемся? И вообще, что дальше? До ночи кататься на метро и путать следы?

В вагон зашла парочка, вот тут уже точно – влюбленные. Девушка прислонилась к двери с надписью «Не прислоняться», парень встал вплотную. Что-то говорил, она смеялась, один раз даже вынула наушник и переспросила. Засмеялась еще сильнее. Наверное, Дашке тоже хотелось бы так стоять, ехать куда-то, в гости или домой, или гулять, и чтобы Мишка держал ее рукой за талию. Не держал – придерживал. И смотреть на него немножко снизу вверх, и смеяться, какой он беззащитный. Да, уж лучше так, чем вспоминать, как скакал Щербинин один посреди кофейни, размахивая руками, будто дерется. И она, дура, хотела его успокоить… и как потом стены начали трескаться, столы разламываться, а стекла взрываться крошевом осколков. Жуткое было зрелище, как такое развидеть? Даша Торгаева закрыла глаза, машинально положила руку на сиденье и повела ладонью в сторону, пока не дотронулась мизинцем до Щербинина, сидевшего рядом. Ладно, пусть думает. Герой. Она сказала себе это так тепло, что самой стало неловко. Мир не рухнул. Опять парни его спасают, вообще ничего оригинального. «Придумай что-то поинтересней, – сказала Даша мысленно, не зная, к кому обращается, – а то на корейскую дорамную тухлятину похоже!» Говорила она это с закрытыми глазами, и так и уснула. Что-то мелькало в оранжевых отсветах, как яркий свет через веки. Голос объявлял станции. Тоннель, по которому они ехали к свету, все удлинялся, а свет все время был где-то там, далеко.

Снилось ей, как Щербинин сидит на качелях, тех самых, во дворе, и будто бы это не совсем Щербинин, не Мишка, а тот, в кого он был превращен. Парнишка с белесыми ресницами. Сидит, смотрит и говорит: «А я ведь вообще ни при чем!» А она ходит с бутербродами в пакете и говорит: «Может, поешь?» А он отвечает: «Ненавижу я твои бутерброды. А яблоко есть?» И она ищет это яблоко, а потом вспоминает, что телефон у нее с яблоком на чехле, шарит по карманам, а нет телефона! И такой ужас тут же накатывает, что папа убьет и мама будет мозг чайной ложкой месяц выедать за этот телефон. Она вздрогнула и проснулась. В глазах щипало, Щербинин заботливо придерживал ее рукой, но сразу отпустил, как только почувствовал, что она зашевелилась.

– Надо идти, – сказал он, разминая затекшее плечо. – Мы час уже ездим по кольцу. Пересесть бы пару раз. И мне надо поискать одного человека.

– И домой мне нельзя… – то ли спросила, то ли утвердительно сказала Дашка, уступая ему право решать. Надеялась, что он сейчас ухмыльнется так по-щербинински хитро и скажет: «Да можно, конечно, поиграли и хватит». Но Мишка вздохнул и ничего не сказал.

«Ну не гадство?» – расстроенно подумала Торгаева. Поезд стал тормозить, замелькали колонны за окнами, свет в вагоне заморгал.