Из больницы они уходили в спешке. Уже ехали вызванные срочным звонком Мишкины родители, врачи бегали, медсестра пыталась тащить Мишку за рукав в какую-то комнату и все повторяла, что надо все оформить, так положено, потому что, смотрите, какая история, это надо зафиксировать… Он вырвался, выскочил в коридор, оглядываясь и пытаясь вспомнить, куда бежать. Голова плыла и кружилась, но легко, без темной, стискивающей виски боли. Ссыпался по лестнице, один пролет, другой, третий, сейчас вроде налево, потом еще налево и в коридор, нет, направо.

Дашка стояла у стеклянных дверей вестибюля, держа в руках его куртку: обняла ее, прижав к груди, и, уткнувшись в воротник, смотрела на улицу. Мишка перемахнул турникет, подбежал, обнял ее сзади и вроде даже поцеловал или ткнулся носом и губами куда-то за ухо, выдохнул: «Все хорошо», – и потащил к дверям, вырывая куртку. Она хлопала глазами, пыталась спрашивать; они выбежали на крыльцо больницы, и Мишка наконец выдохнул в падающий снег и небо над домами, втянул холодный воздух, замер на секунду, закрыв глаза. Голова поплыла сильнее, он покачнулся, но Торгаева уже подскочила и прижалась, приобняв его рукой. Замерла тоже.

– Все получилось, – сказал он, стискивая ее и прижимая к себе. – Получилось, мы успели. Черт, сюда же родаки сейчас заявятся! Бежим!

Но убежать далеко не вышло. Возле шлагбаума у ворот сверкнул фарами, разворачиваясь, черный новенький минивэн, из него выскочил человек в черной форме и замахал рукой охраннику, требуя открыть. Тот заорал что-то и жестом велел убираться. Человек в форме коротко и быстро ударил его, тот согнулся и осел. Шлагбаум сверкнул лампами и пополз вверх. Мишка, тащивший Дашу по тропинке к выходу с территории больницы, резко остановился и притянул ее к себе. Запыхавшаяся, она еще ничего не поняла и с улыбкой ухватилась за его расстегнутую куртку.

Щербинин судорожно высвободил руку с часами, прижал колесико коронки, двинул безель, раскидывая защитное поле вокруг них. Потом обнял и прижал девушку крепче. «Тихо, замри», – хотел сказать Мишка, но не успел. Даша вдруг подняла голову и прижалась губами к его губам.

У них за спиной медленно проехал черный минивэн, еле слышно урча двигателем. Чуть скрипел снег под колесами. Следом бежал человек в черной форме спецназа, в каске и балаклаве, закрывающей лицо, и с автоматом в руках на уровне груди. Мишка почти почувствовал, как он скользнул взглядом по их силуэтам, романтично прильнувшим друг к другу на тропинке под фонарем, и побежал дальше, к крыльцу, возле которого уже стояла машина, и из нее тоже сыпались на белый снег черные фигуры.

– Смотрят? – еле слышно прошептал Мишка, отрываясь от Дашиных губ и мысленно надеясь, что смотрят и можно еще постоять вот так, когда он настолько близко к ее лицу, глазам, нахальному носу…

Даша чуть выглянула, тяжело дыша.

– Заходят внутрь. Это что, тоже они?

– Я не знаю, – тоскливо пробормотал Мишка. – Напрягают. В любом случае, надо уносить ноги. Сейчас я отпускаю тебя, ты берешь меня за руку, и мы весело и расслабленно идем к воротам, поняла?

– Поняла, – Даша повернула к нему лицо, взглянула серьезно и тревожно. – А потом?

– А потом придумаем, что делать. Слишком много всякого вокруг бродит. Я думал, заряжу часы, и будет все понятно, но…

– Как дед?

Это была Торгаева – ну да, а что он хотел? Даже сейчас, когда маятник судьбы только что пролетел мимо и еще сквозило по лицу от его огромной массы, ухнувшей в какой-то паре шагов, Дашка уже думала о другом. О том, что уже почти вылетело у него из головы.

– Я сделал что надо, вроде получилось. Все хорошо будет, – повторил он почти уверенно. – Может, уже погнали отсюда? Это ведь за нами приехали. Есть к кому подскочить, чтобы вопросов не задавали?

– С тобой везде вопросы будут.

Она снова выглянула, и озорная улыбка мелькнула на лице как солнечный зайчик.

– Все, зашли. Пойдем.

И тут он понял, что они все еще стоят, прижавшись друг к другу, и он обнимает ее. Стало неловко. Они отклеились друг от друга, и Даша вдруг толкнула Мишку в сугроб, захохотала и побежала по тропинке к воротам.

«Ей бы в разведку идти или на актерский», – подумал Мишка, вылезая из снега и отряхиваясь.

– Стой! – крикнул он. – Догоню же!

– Догони сначала! – прилетело в ответ. Мишка побежал следом.

Охранник так и лежал у шлагбаума, распластавшись на снегу и уставясь открытыми глазами в небо. Дашу передернуло и чуть не стошнило. Она стояла и смотрела, открыв рот, когда Щербинин добежал наконец до нее, схватил за руку и потащил за собой.

Бывают моменты, когда ты совершенно не понимаешь, что должен чувствовать. Что происходит? На короткий отрезок времени приходится так много разнополярных событий. Все перемешивается в голове, плохое и хорошее, облегчение и надрыв, нет даже четких мыслей, одни инстинкты и рефлексы. Кажется, это был автобус, подошедший к остановке, когда они пробегали мимо. И сейчас они стояли, держась за один поручень. Дашка просто прижалась, как котенок, спрятала лицо у Мишки на груди, закопавшись в куртку. Щербинин стоял с колотящимся сердцем, обнимая ее одной рукой, и не знал, что чувствует.

Только что спасенная жизнь деда, и тут же смерть охранника у ворот, просто потому что не открыл сразу, – это же не логично, как связать стражей и этих черных. Это они, понятно, за больницей следили, за ними следили, и сейчас, наверное, следят, и что делать дальше, сколько можно убегать, зачем нужно убивать… Получается, они могли их с Дашкой в любой момент прикончить – так какой смысл во всем этом, зачем прятаться, зачем так жить? Чертовы часы, если бы он не надел их тогда – да, эти чертовы часы во всем виноваты, как все глупо… Его затрясло, и Дашка испуганно отстранилась, не отпуская, а он прижал ее еще сильнее и смотрел-смотрел-смотрел куда-то за окно и не видел ничего.

За окном мелькали машины, дома, словно облитые искрящейся глазурью. Новогодняя Москва сыпала огнями и блестками, дробя огни фонарей в изморози на стеклах автобуса. Люди входили и выходили и толкали локтями и спинами. И так жутко одиноко было стоять в трясущемся транспорте, в толпе людей, и чувствовать миллионы нейтрино, прошивающие каждый миллиметр в этом городе. Вся земля неслась сквозь неощутимый нейтринный поток, и в этом сквозном полете он ощущал себя живым, горячим и абсолютно постоянным.

И прямо в этот момент Мишка осознал взаимосвязь событий, которые вели его все эти дни. Внезапно они стали ясны и понятны, как пример, из которого исчез неизвестный множитель. Все ниточки и узелки событий, крохотные доминошки, аккуратно выстроенные в причудливый узор и готовые тронуться и начать лавинообразное движение-падение… И точно так же сложно и непонятно ему пришлось бы объяснять, что именно он понял и как все устроено. Но теперь у него не осталось сомнений, что именно он, Михаил Щербинин, пятнадцати лет, пол мужской, темные волосы, непримечательная внешность, как раз и является тем, что движется и запускает все эти цепочки причинно-следственных связей. Не они, эти странные вершители со своей системой, которые пытаются найти его и управлять им; наоборот – это он средоточие управления. Он ключ. И каждый его шаг, каждое действие рождает веер разных последствий. При этом он сам понятия не имеет, что нужно делать дальше.

Автобус тряхнуло, и Даша ухватилась за него сильнее. Пора было выходить: они ехали слишком долго. Непредставимо долго, он даже не запомнил сколько.

– Выходим. – Михаил провел по Дашкиным волосам и заметил, что она прислушивается. Косит в сторону глазом и словно пытается разобрать что-то неслышное в шуме, за гудением мотора, скрипами и шорохами.

– Выходить надо, пошли! – повторил он и потянул девушку к выходу.

Домофон пиликал, но никто не отзывался и не открывал.

– Да быть того не может, офигела, что ли? – Торгаева еще раз вдавила кнопку звонка. – Когда угодно, но только не в собственный день рождения!

Звонок прервался, трубку сняли, и тут же в динамик выплеснулась музыка, голоса, кто-то протяжно выл и смеялся, и сквозь всю эту шумовую завесу пробился Евкин голос:

– Кто там? У нас все дома!

– Открывай, ворона, – заорала Даша, пытаясь перекричать музыку, – я с подарком!

Радостно запиликал сигнал, замок щелкнул.

Они поднимались по лестнице, держась за руки.

– Нам бы тихое безопасное место… Блинский! Мать драконов, ты, конечно, придумала…

– Не ной, сейчас там самое тихое и самое безопасное место для нас. Евка разбежалась с Игорем неделю назад, а теперь гуляет как в последний раз. Либо они помирились, либо мы попали на праздник скорби.

Перед нужной дверью Торгаева остановилась и повернулась к Михаилу.

– Слушай, они тебя не знают, я скажу, что ты мой парень, – Даша внимательно смотрела ему в глаза. – Не нужно возражать, не нужно меня специально обнимать и что-то демонстрировать, хорошо? Будут спрашивать, где познакомились, – молчи, я сама сочиню что надо. Мы потусим, и есть я хочу жутко на самом деле. Потом все уйдут, и мы решим, что делать. Евка, конечно, ворона редкостная, но нормальная. До завтра осядем тут, а потом видно будет.

За дверью громыхала и все время менялась музыка. Что-то упало в прихожей, и кто-то засмеялся. Мишка, наблюдавший, как быстро Торгаева пришла в себя, как ловко и уверенно она все расписала, поднял руки:

– Я вообще молчу, веди.

Звонок задребезжал резко, и Даша не отпускала его до тех пор, пока дверь не распахнулась, выплеснув шум, голоса и дабстеп. Ева была ничего себе такая подруга, симпатичная, «дылда», как сразу окрестил ее Мишка. Объятия, знакомство, это мой парень, я ж тебе говорила, ты чего? Округленные глаза Евы, вопросы, Дашкин смех, уверенный и лихой, Мишке сунули салат, музыка вдалбливала в пол, удивительно, как соседи полицию не вызвали до сих пор, и дальше вечер вдруг выключил их из всей прошлой жизни, из нервотрепки последних дней, и сделал так, что стало все равно. Как раньше. Без цели, без смыслов, без ответственности, когда ты не взрослый и весь мир еще где-то там, а ты здесь, и вся твоя вселенная – это пара друзей, школа да родаки. И все мысли о том, чтобы выбраться когда-нибудь из многочисленных «нельзя» и «рано», и ты бесишься, потому что тебе не рано, тебе пора, и важно все это сейчас. И взрослые кажутся тупыми, неудачниками, запутанными дурацкими долгами. Не все, но многие. И ты всесилен, ноги быстрые, и дышится глубоко, и переполняет уверенность, что ты все сделаешь иначе, не так глупо, ведь ты же умнее. Ты словно плывешь, и мир знаком, и никаких наслоений и стражей нет в помине.

Мишка так и не понял, что случилось. Нормальная жизнь, его ровесники, девчонки и парни, танцевали, общались, на кухне играли в настолку, перекрыв проход к раковине, на балконе жгли бенгальские огни, о чем-то спорили. Ева сидела у Дашки на коленях и жаловалась, не слышно было, на что конкретно, а потом потащила их в другую комнату, где был стол с едой, и елка, и гирлянды, и, судя по плакатам, комната младшего брата, и там они с Дашкой посмеивались друг другу через стол, ели орехи и салат, и народу было много – Мишка вообще на такие вечеринки не попадал прежде: огни, разговоры, перекрикивающие музыку, парочки и свечи по стенам. В большой квартире-студии было тесно и жарко.

Дашка вытащила его в ванную через час. Была она совсем другая, боевая, разгоряченная; он заметил подкрашенные глаза, и губы блестели непривычно.

– Мишук, – сказала она, запирая дверь, – не подумай плохого, но спать нам придется вместе.

Он засмеялся. Ванная мягко покачивалась, щеки горели, пришлось открыть воду и умыться.

– Нормально, – мягко сказал он. – Я же твой парень, неужели ты ожидала, что нас положат в разных комнатах?

Дашка сделала шаг и оказалась совсем близко.

«Ну нет, – запаниковал Щербинин, – только не в туалете, блин!»

– Я попросить хотела, – она подняла лицо, и губы заблестели непривычной помадой с искринкой. – Тут все так завертелось, быстро слишком, что ли… Давай, может, не будем форсировать? Я на самом…

– Не будем, – пробормотал Мишка мягко, поднимая руку и поправляя ей выбившуюся прядь. – Матери драконов не пристало просить. Когда твои драконы вырастут, мы вернем все, что у тебя отняли, и уничтожим всех, кто навредил тебе. Мы сотрем в пыль их армии и обратим в пепел города.

Дашка заулыбалась, слушая его.

– Ладно, – сказала она, – Когда солнце взойдет на западе и зайдет на востоке, когда высохнут реки и горы полетят по ветру, как листья…

– Чшшш, – прижал палец к губам Мишка. – Иди сюда.

Они обнялись спокойно и уверенно, совсем не так, как до этого. «Как же классно вот так стоять, – думал про себя Щербинин в этот момент, – не тискаться, не пытаться что-то из себя строить, не доказывать и не показывать ничего».

– Спасибо тебе, – прошептал он тихо.

Она задышала ему в плечо.

В дверь ванной совершенно по-киношному вовремя начали стучать. Пришлось открывать и под улыбки выходить вместе. Ева с другого конца комнаты показала Дашке кулак и рассмеялась. В прихожей топтались, собираясь уходить; часть народу только начала веселье, настолка с игроками из кухни переехала к елочке, а посреди гостиной девчонки затеяли какую-то игру.

Мишка посмотрел на часы, и Даша поймала этот взгляд, тревожный и озабоченный. Тронул безель и коронку, слегка расфокусировав защиту. Наклонился к уху Торгаевой.

– От меня далеко не отходи, ладно?

Даша кивнула и улыбнулась.