Черное небытие. Вот чем была эта прослойка между живым и мертвым временем. Зазор между мирами, если вдуматься, потому что разнополярные хронокванты создавали между собой нейтрально заряженное пространство в несколько микрон толщиной. Это если по обычным человеческим меркам. Генерирование живого временного потока перекидывало мост, но на другой стороне его не принимали, и мост этот обрывался в пространстве. Нужно было спрыгнуть с этого оборванного конца, пролететь какое-то время и попробовать поймать еще один оборванный мост, чтобы вернуться. Или выстроить его. Так Часовщик объяснил бы это, чтобы наглядно и понятно было. Не было ни зазора, ни моста, ни всего прочего – сплошные домыслы о том, как работают хроногенераторы. И годы испытаний на самом себе. Достаточно этого для того, чтобы читать лекции по проколу пространства?
Мел раскрошился, пришлось положить его и взять другой из коробки. Аудитория гулко молчала, но он чувствовал взгляды, не всем было наплевать.
– Таким образом, – повторил он, вынимая новый длинный кусок мела и для удобства разламывая его пополам, – точка входа в межвременной зазор позволяет, теоретически, покинуть физическое земное трехмерное пространство и переместиться в другую его точку.
Он нарисовал на доске две вертикальные линии в виде трубы и наверху поставил отрезок, который выходил внутрь трубы до середины.
– Здесь мы входим в разрыв. Переместиться на другую стенку мы не можем, разнозаряженная хроноквантовая пленка нас просто не пропустит. То есть у нас есть ключ, мы открыли дверь, в коридор вышли, но другого ключа у нас нет. Поэтому мы можем гулять по коридору…
Он изобразил извилистую линию внутри трубы.
– Но выйти сможем с нашим ключом только в ту же дверь или в любую другую по нашей стороне коридора.
Он нарисовал в конце извилистой линии внизу еще один отрезок.
– Время нашей прогулки по коридору и количество шагов и будут перемещением по нейтрально заряженной части пространства. Выходя обратно, через дверь, открытую хроногенератором, мы можем наблюдать теорию относительности в чистом виде. Временная и пространственная шкала сдвигаются. Иначе говоря, можно вылететь, как пробка, за несколько километров и за несколько минут до событий в исходной точке. Или после этих событий. Вопросы?
Хороший получился флешбэк, жесткий, болезненный. Ощущение из прошлой жизни стиснуло сердце, кольнуло в подреберье. И он замер, стараясь не дышать глубоко. Этот чертов межвременной зазор был террой инкогнитой[35]. Его законов Часовщик не знал и не испытывал на себе. А еще не было соответствующего оборудования. Это как высаживаться на Луне без скафандра. Все наугад. Все примерно. Методом тыка. Совершенно непонятно, как часы взаимодействовали с истинным временем. Он разбирал их не раз, раскладывал на детали и не понимал. По своей третьей профессии он и был часовщиком, или, говоря строго, часовым мастером-ремонтником 6-й категории. И ни разу не смог найти что-то, что связывало избранные механизмы с временным потоком. Здесь действовала абсолютная магия, или, как говорил он сам еще в бытность преподавателем, просто пока недоступная нашему пониманию технология. В тот период он и разобрался, что главным функционалом хроногенераторов была настройка на временной поток, аккумулирование заряда и периодическое подключение – как к спутнику, для подстройки. Все остальное, включая уничтожение наслоений, выключение из цифрового потока и так далее, было просто вторичным эффектом. Часы создали задолго до этой цифровой экспансии и совсем для другого. Но так далеко в теорию и историю Часовщик никогда не уходил: какой смысл разбираться, если воздействовать на это не можешь? Достаточно и того, что часы пробивали проход, ведь это отличный способ сбежать. Да, он бегал и не стыдился этого. Но были территории, куда он не любил соваться и не пользовался ими долго. Этот проклятый межвременной зазор.
В нем сознание выключалось и тут же включалось в конечной точке. Этакая червоточина, прокол риманова пространства в одной плоскости. Да, неприятно, пару тройку секунд вообще не соображаешь ничего. Потому и назвал его «черное небытие». Потерял сознание – очнулся. Говорят, что когда чихаешь, мозг на долю секунды выключается, ну а тут чуть подольше, но не смертельно же? Так он себя бодрил, потому что выбора все равно не было никакого, зато был шанс успеть сбежать. Внутри все холодело от неожиданного страха. Секунды утекали.
Когда стоял в кафе и дослушивал «Ипанема герл» и когда выкручивал безель к знаку бесконечности, было страшно, но уж точно не так сильно, как представлять, что с ним сделают мирклиты, если поймают.
Помнил, что, когда проскальзываешь в зазор, словно в ледяную воду окунаешься с размаху. Шок, чернота, потеря ориентации, нет ни верха, ни низа, ни вообще каких-либо ощутимых координат – на что надеяться? Что он сможет каким-то образом там рулить?
Глухота навалилась сразу со всех сторон, рот не хотел дышать, да и рта в каком-то смысле не было. Он чувствовал себя точкой, то ли висящей в пространстве, то ли летящей куда-то. Даже не понимал, сколько времени прошло, и прошло ли. Сознание не выключилось совсем, как он думал, но и мыслей не было. Тишина. Темнота. Нигде. Только иногда искрило что-то, будто разрозненные кванты света пытались пробиться сквозь черноту. Потом сильнее, ярче, пока одна искра не вытянулась ослепительным лучом и не подхватила его, точку, на свой световодный путь. И он скользнул, размазываясь по свету, развоплощаясь или, наоборот, собираясь в единое, но раскиданное по молекулам тело. Сквозь пятна в глазах проступили смутные очертания – то ли стены, то ли потолок, – а потом его догнали одновременно звук, запахи и боль.
Тело выбросило из зазора и швырнуло о стену. Удар был хороший, звенело и плясало все вокруг еще некоторое время. Ни о каком контролируемом прыжке и речи быть не могло, но он пока жив, и сейчас станет лучше. И обои знакомые над головой. Пахло горелым, но этот запах скоро ушел, осталось пыльное сухое солнце на паркете перед носом. И это было так знакомо, словно он всегда это знал, привыкал, и так прилип к этому воспоминанию, что не выбить, не отрезать, не забыть. Его старая квартира. Без мебели, без людей, без признаков жизни. Через несколько минут он пришел в себя. Звон в ушах утих, пропали и запахи. Солнце простреливало квартиру насквозь. Часовщик сидел на пыльном паркете, прислонившись к стене, в той самой комнате, в которой вырос. Узнал почти сразу – может, потому что лежал у той стенки, где стояла когда-то кровать, и из положения лежа… ну понятно. Здесь он играл, читал, учил уроки, вешал на стены плакаты со звездами. И даже следы должны были… Да, точно. Вон там висел метровый плакат с Гибсоном из второго «Безумного Макса». Сейчас только многочисленные дырки на обоях в тех местах, где были углы. Плакат вечно срывало сквозняком, и он снова и снова вешал его на тонкие булавки, которые отлично входили в зазор между обоями и бетонной стеной. А вон там висел Элвис и сбоку афиша Дракулы. И дверь, заклеенная этикетками от лимонадов и газировок. Без мебели комната смотрелась странно, как чужая.
Часовщик пошевелил руками и ногами. Отдало в спину, но это не страшно. Руки-ноги работали, и он, кряхтя, поднялся. От резкого подъема потемнело в глазах, голову повело, и он ухватился за стенку. И тут же понял, что это не его квартира, и комната не его, и никогда у него не было плаката с Мэлом Гибсоном, потому что с этим самым Гибсоном они почти ровесники, тот даже помладше. И обои на стенах чужие. И вообще комната не настоящая, потому что солнце светит как фонарь, и когда двигаешься, лучи все время направлены на тебя, как взгляд с портрета. И нет звуков, и чужое все неимоверно, почти до омерзения. «Нет никакой комнаты, – сообразил он наконец. – Я на мосту, меня поймало воспоминание из часов, надо возвращаться, и побыстрее!»
Круглую фарфоровую ручку на двери Часовщик рванул слишком сильно. Дверь распахнулась, и перепадом давления его бросило вперед, в черноту, в которой, как сахар в кофе, тут же растаяли все мысли, и на этот раз сознание погасло.
Захотелось есть. Это ясное и сильное чувство голода было первым, что Часовщик почувствовал, вылетев из зазора между живым и мертвым временем в еще одной квартире, на этот раз совсем незнакомой. Вылетел он сильно, проехался по длинному коридору, врезался головой во входную дверь, но почти ничего не почувствовал: ни боли, ни самого удара. Так включаешь кино по телевизору без звука, с середины, и не понимаешь ничего какое-то время. Но в животе заурчало, и Часовщик ощутил, что хочет есть прямо-таки зверски. Странный эффект после выныривания из прокола. Чьи-то кроссовки перед глазами, тапочки, перекошенный кухонный косяк, приоткрытая дверь в туалет.
Как во сне, поднял голову и сел. Звука по-прежнему не было, и он хлопнул в ладоши. Нет, не слышно ничего. Глухота облепляла и тормозила восприятие. Заболела голова, самую малость, на макушке. Он потрогал и обнаружил такую огромную шишку, что стало даже страшновато. Ну понятно. Боль проявлялась медленно, как будто затекала в тело через голову, и постепенно заполняла целиком. Вместе с болью проявились звук и запах. Пахло супом, и это было жестоко. Часовщик сглотнул слюну, огляделся, осторожно прошел по коридору. Нет, никого. Он так весело влетел сюда, что жильцы давно бы прибежали смотреть.
Крайний правый хронометр показывал час дня. Крайний левый – 10:35. Вот это раздвинуло! Что в итоге?
Часы в прихожей показывали 16:11. Это значило, что он отлетел в будущее почти на три часа! Однако. Календарь на стене в прихожей показывал вчерашний день, но это ни о чем не говорило: хозяева наверняка забывали его переводить. Чуть больше трех часов – не так уж и много. Часовщик прошел на кухню и выглянул в окно. Так, это где-то на Пресне, от Сокольников километров десять, и пахнет совершенно невозможно!
Он подошел к плите и потрогал большую кастрюлю. Цветастый эмалированный бок был горячим. Не колеблясь, Часовщик достал из шкафа тарелку, снял с крючка половник и налил себе супа. «Одуряюще пахнущего супа», – добавил он мысленно, работая ложкой. Потом отнес тарелку в раковину, тщательно вымыл и вернул на место в шкаф. Супа он не ел, наверное… Тут он серьезно задумался, подсчитывая, потому что получалось примерно полгода. М-да.
Пока сканировал местность и возмущения наслоений, чувствовал тепло в желудке и думал о разном. Немного о сыне и о том, как уберечь его от всех последствий; о жене, по привычке, совсем коротко и болезненно. О мальчишке, которого третий день не слышно и не видно. О том, что он выбрался в этот раз, и надо разобраться, как именно, потому что…
Адрес: Москва, Волков переулок, 21. Конечная точка оказалась ему неизвестна. Какой-то адрес, он не жил здесь никогда и даже не бывал, но это неважно. Если мост вытащил его сюда, значит, часы привязаны к этой точке. Он не любил вспоминать прежних хозяев часов. Нет, они не погибли от его рук и не стояли призраками за плечами. Но это были люди, которые добровольно отказались от обладания хроногенераторами, хотя знали об их достоинствах и возможностях. Хотелось сказать: слабаки! – но он знал, что это не совсем так. Все было сложнее, и вспоминать Часовщик не любил. Хорошо, что в этой гостеприимной квартире никого не было. И хорошо, что его не выбросило через стену, потому что с высоты четвертого этажа приземляться даже в снег не хотелось.
На улице было хмуро и ветрено – обычная погода для предновогодней Москвы. Он присел на скамейку у дома и попробовал связаться с Костей. Тишина. Костя был самым первым полноценным учеником и самым ярым сторонником активных действий. К сожалению, недолго – он тоже отошел в сторону, но это было важно – иметь союзника в таком деле. Тогда с Костей он провел много задушевных разговоров, они составляли и сами же раскритиковывали стратегические планы, и в какой-то момент Часовщик был уверен, что все можно изменить. Вот же человек, живой, упорный, бесстрашный. Еще несколько таких, и можно… Оказалось, пока нельзя. И у него нашли слабое место. В лучших традициях мафиозных разборок: надавили на жену с ребенком, тонко намекнули бунтарю на последствия. И не стало Кости, активного, горящего и боевого. Остался человек, которому было неимоверно стыдно, что он отказался от своих же слов и убеждений. Часовщику было его жаль, потому что в чем-то он Константина понимал. У самого был сын с семьей, внучка… Страх, что мирклиты доберутся до родных, душил иногда так сильно, что руки начинали трястись. И он не знал толком, от ярости этот тремор или от беспокойства и бессилия.
Костя не ответил, и вот это насторожило Часовщика очень сильно. Всегда отвечал. Они связывались регулярно, Часовщик – чтобы убедиться, что все в порядке, а Константин – с надеждой, что старик не остался один в «своем безнадежном деле», как он однажды в шутку выразился. Договоренность была жесткая. Теперь стрелка даже не цепляла частоту.
Он попробовал наугад набрать еще двух знакомых, но частоты молчали. Плохо. Очень плохо. По всей видимости, это означало, что началось что-то из ряда вон выходящее, и он это прозевал. Надо было срочно попасть к терминалу – это еще шестнадцать километров, причем по прямой. Значит, все двадцать, если на машине. Испуг накрыл внезапно, и старик оглянулся. Он выскочил из отличной мышеловки – глупо было надеяться, что охотники просто разочарованно вздохнут и пойдут спать.
Улица была почти пуста. Люди шли, машины ехали, все ровно так же, как и раньше. Ни стражей, ни илоев, ни даже контрольных дронов. Выкрутил безель на хронометре-сканере: полное спокойствие царило в цифровом диапазоне. Наслоения мерцали ровно, без возмущений и всплесков. Не мерцали даже, а светились, световодами пронизывая весь рельеф и окутывая деревья. Машинально глянул на дом и нашел глазами окна квартиры. Нет, там тоже было все ровно. Неаккуратная дыра, пробитая его приземлением на мост в зазоре, уже затянулась. Смешно. Мост, зазор. Еще недавно эти понятия даже не всплывали в голове, потому что не было необходимости проверять на прочность свою голову и способность часов ее перемещать. Быстро пошли события с этим Буратино.
Часовщик встрепенулся. Время уходило, надо было ехать. Электромобиль нашелся в восьмистах метрах. Пришлось резво пробежаться, и, только усевшись на сиденье, он немного расслабился. Отключил камеры, заглушил электронику. Фактически, превратил машину в одно сплошное белое пятно на карте города. Из наслоения машина выключилась полностью, хоть делай ее временной штаб-квартирой. На выезде с парковки он немного побуксовал на нечищеном пятачке, и это было так непривычно после многих лет хождений и поездок на автобусах и метро. «Надо, что ли, собственный бэтмобиль смастерить, – думал Часовщик, набирая скорость и вливаясь в поток на светофоре. – И не нравится мне это молчание. Как бы ни пришлось в глубокое подполье уходить».