Даша проснулась от того, что наступила тишина. Еще потрескивали остановившиеся валы и колеса, мельница дышала шорохами и скрипами, от поставов шел волнами жар. В темноте лежалось хорошо. Она почувствовала Мишкину руку рядом со своей, тронула ее. Щербинин спал крепко и даже не пошевелился, когда она легонько сжала его пальцы. Воспоминание, теплое и щекотное, сбило дыхание. И тут внизу недвусмысленно скрипнул пол, и кто-то сделал несколько шагов по лестнице. Даша поднялась тревожно и разглядела силуэт Серафима.

– Поговорить надо, – тихо сказал он и мотнул головой в сторону ворот.

На улице мгновенно выстудило холодным ветром, так что со сна застучали зубы… Кутаясь в незастегнутый пуховик, Даша прикрыла створку ворот, добежала до домика послушника, взлетела на крыльцо и толкнула дверь. Внутри было не то чтобы тепло, но и не холодно, пахло сухой травой и еловыми ветками. Серафим сидел возле печки и смотрел на огонь в приоткрытую дверцу. Двинул головой, словно чуть кивнул, и Даша увидела чашку с дымящимся чаем на кривой низкой табуретке. Руки дрожали, когда она обхватила горяченную чашку и уселась, придвинув табуретку ближе к печке.

– Что-то не так? – спросила она наконец.

– Есть проблема, – сказал послушник. – Часы зарядили, но он, скорее всего, не тот, кого мы ждали.

– Да в смысле?

Серафим медленно повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Ты серьезно веришь, что он способен на что-то? Он спасает деда и себя, да. Тебя защищает – ну, по крайней мере, он так думает, – но дальше-то что?

– Он способен, – сказала Даша и отхлебнула чай. Был он несладкий и такой горячий, что она обожгла язык, сморщилась и разозлилась. – Все от него что-то хотят, все знают лучше, что надо. А он один не знает и просто делает, как может.

Серафим покивал и снова уставился на огонь.

– Это так смешно звучит, – сказал он. – Я еще маленький был, когда меня заставили это выучить. «И приидет тот, кто взвесит и изменит. И будет мал в летах и слаб, но крепок духом. И одесную демон с ним, и нежить ошую. Ни светел, ни темен, ибо не ведает сил своих». И знаешь, двадцать лет я прожил, даже не думая, что однажды вы придете сюда. А вчера ведь почти поверил. Не ему, – другому человеку, который разрешил мельницу запустить. Знаешь, почему разрешил?

Вопрос ответа не требовал. Дашка промолчала.

– Потому что кто мы такие – вставать на пути судьбы? Может, это и он, а может, и нет. Я думаю, что нет, но вдруг? Поэтому ты очень важна.

Дашка чуть не подавилась чаем.

– Сегодня вы уедете. Как дальше сложится, я не знаю. Но ты будешь рядом какое-то время, постарайся ему помочь. Он же не просто так пришел к тебе, когда некуда было пойти, ты же понимаешь?

Дашка понимала. Нет, на самом деле не понимала и спрашивала себя много раз: почему он пришел к ней? И не хотела признаваться. Под ногами снова дышала пропасть, близко. И Щербинин стоял на краю тоже, рядом с ней.

– Он сейчас солдатик, обиженный и хрупкий. Деда спасет, а что дальше делать не знает, в себя не верит. Он смотреть на тебя будет и слушать тебя. Не светел и не темен, понимаешь? Не дай ему упасть, пока вы рядом.

Серафим смотрел внимательно, словно ожидал, что она немедленно изменится к лучшему и все поймет.

– Очень много слов, – сказала Даша, поморщившись, – и он совсем не солдатик. Он сильный, зря вы так. Просто взвалил на себя слишком много.

– Ничего он на себя не взвалил, – неожиданно жестко и даже сердито сказал послушник, – и не сделал еще ничего. Видеть свет мало, за него надо стоять.

Дашка вздохнула и поставила чашку на пол.

– Все от него чего-то хотят. И никто не спрашивает, чего хочет он. Вот и вы… Он не спаситель вам, просто человек в беде. И я с ним, потому что… – Даша осеклась, но упрямо продолжила через паузу, – потому что могу помочь. Только я не понимаю, о чем вы? Про каких демонов речь?

Серафим встрепенулся и прислушался, словно что-то далекое и непонятное поймал краем слуха. Глаза сощурились, и на лице на секунду проступила тревога. Впрочем, его черты тут же смягчились.

– Я не знаю. Это всего лишь старое пророчество. Но он пришел за светом и свет получил. Последи за ним. Укрепи его. Просто будь рядом. Это непросто, поэтому мы с тобой говорим без него. Не надо ему знать.

– О чем?

– Каждый путь свой сам проходит, – непонятно ответил послушник. – Налить еще чаю? Парень твой проснется скоро, а тебе там сообщений куча пришла, чуть телефон не лопнул. Посыпались, как я мельницу остановил. Иди читай.

Попрощались они странно. Словно и не было накануне ничего такого: ни отчаянья, ни драки, ни мельницы, ни всех этих озарений и спасений. Когда Михаил проснулся, в мельнице было тихо и уже довольно холодно. Ощупал тулуп, накинутый сверху, тут же пошарил рукой справа. Дашки не было. Вот тогда он и проснулся окончательно, сел и поежился. Гулкая тишина висела вокруг, ни скрипа, ни шороха. Иногда на краю слышимости ветер задувал в какую-то щель, и тогда было слышно его унылое пение. Часы лежали рядом на одеяле. Дотрагиваться до них почему-то было страшно, особенно после того, что произошло ночью.

Мишка усмехнулся – так двусмысленно прозвучало в голове про прошлую ночь. Взял легкий и холодный механизм в ладонь, дважды повернул барашек завода и выдохнул. Затикало-зацокало тонко, легко и ясно, разгоняя тишину по углам. Щелкнула, утапливаясь в корпус, коронка, и светящаяся четвертая стрелка пробежалась по циферблату, оставляя шлейф мягкого зеленого свечения. Видимо, часы были заряжены настолько сильно и плотно, что продолжали едва заметно светиться, помаргивая, когда секундная проходила через 12. Или только он это видел?

Тут Мишка почувствовал, что начинает замерзать. Нашарил свою куртку, и это была уже его куртка, а не то недоразумение, которое он таскал на себе все эти дни. Горячая волна радости захлестнула его. Это я! Это снова я! Он потрогал лицо, уши, волосы, посмотрел на свои руки. Все было прежним, таким, как он привык видеть, чувствовать, ощущать. Бесполезные слова крутились в голове, но они ничего не значили. Надо глянуть на себя – есть же у этого Серафима зеркало в доме? Это же я, понятно вам? Я, меня не сотрешь, я это я. Он все повторял это, спускаясь и застегивая ремешок часов на руке. Внизу он замешкался, огляделся. Мельница поработала на славу, но выглядела сейчас снова запущенно и уныло. Может, и лучше, если так. Он понял, что разобраться еще предстоит со многим. С источниками в городе, с монастырем, где явно знают больше, но прежде всего нужно к деду.

Он распахнул воротину и зажмурился после темноты. Дашка с Серафимом сидели на крыльце и о чем-то тихо говорили. Мишка помахал им, чувствуя неловкость и даже будто бы ревность, что мать драконов сидит и треплется с этим, будто сто лет его знает, а с Мишкой он вчера и десяти слов не сказал. «Тоже мне, хранитель источника», – недовольно подумал он.

Подошел, не зная, что сказать и как себя вести. Выглядел он соответственно, потому что они оба засмеялись.

– Чай будешь? – спросил послушник. – Еды нет, а чаю целый ящик. Пойдем, налью.

– Да нам надо… – начал было Мишка и повернулся к Даше. – Слушай, надо в больницу позвонить. А я не помню… у них там…

– Я звонила уже. – Торгаева встала с крыльца и подошла, стала вдруг серьезной, взяла его за куртку крепко. – У нас есть время. Ты, пожалуйста, не переживай, ладно?

И он хотел ответить «ладно», но было как-то неудобно, и он просто прижал ее к себе и погладил по волосам.

Они пили чай, и он был почти как у деда, травяной, тающий смесью вкусов, душистый и сладкий. И не хотелось возмущаться сахаром, который сыпанул Серафим не жалея, потому что все было к месту: и чай, и дымная печка, и горячая щербатая чашка в руках, и Дашкин хитрый взгляд, который нет-нет да и скользил по его лицу, словно она проверяла, не обратился ли снова Щербинин невесть кем, или вспоминала о том, как гладила его щеки, трогала кончиками пальцев и тихо радовалась.

А потом было это странное прощанье. Мишке хотелось много сказать этому бородатому, выразить как-то, что он чувствует, но не было слов. И тот словно понял это, подошел и просто протянул руку. А когда Михаил пожал его ладонь, неожиданно крепко стиснул, придвинулся ближе, почти к уху, и проговорил с нажимом:

– Ты же понимаешь, что болтать об этом не надо? И что никто не будет здесь ждать, чтобы еще раз вскрыть источник по первому твоему желанию? Береги время свое (он положил руку на рукав, под которым были часы) и, пуще того, береги время чужое. Никогда не знаешь, что тебя спасет, когда других спасать будешь.

– Ты ж не веришь в меня, – скривил губы Мишка.

– А тебе моя вера без надобности, – уже почти весело сказал Серафим и хлопнул его по плечу. – Тебе своя вера нужна. Поищи на досуге свое имя в интернете, много интересного узнаешь. Ну, бывай. Было интересно на тебя глянуть.

Серафим махнул им рукой и пошел в дом. Что это были за намеки и загадки, Мишка так и не понял. Стоял и смотрел вслед, хотя все должно было быть наоборот. И от этого было досадно и самую малость неприятно. Это он должен уходить и чувствовать спиной взгляд, и вот это вот «удачи» и «береги себя», а теперь что?

Он повернулся и пошел к дороге, где уже ждала Дашка. Осталось внутри недосказанное, непонятное – такое Щербинин не любил и потом долго шел молча и крутил в голове, так что даже Торгаева не выдержала и спросила: что стряслось? Он не ответил. Ничего не стряслось, просто сложилось глупо, не так, как хотелось. И выглядеть должно было не так: он уже себе придумал почти пафосное прощание с напутствиями и рукопожатиями, а получилось ужаснее некуда. Он недовольно сопел еще минут двадцать, пока шли к поселку по заваленной снегом и еле угадывающейся колее.

Деда Прохора дома не оказалось – напрасно они стучали в дверь и минут десять слонялись под окнами. Так и потопали на станцию, оба слегка расстроенные. Дашка жутко, до злости, хотела есть и купила в ларьке у платформы сразу десяток пирожков с ливером. Они молча и ожесточенно, глядя друг на друга, поглощали эти пирожки, пока их не пробрало хохотом. В итоге Мишка закашлялся и кашлял до тех пор, пока не приехала электричка. Вместе с местными, которых на Новоиерусалимской платформе скопилось прилично, человек тридцать, Михаил с Дашей ввалились в вагон. Лицо покалывало с мороза, но холодно не было. Да и думал Щербинин совсем о другом. Непонятно было, как вести себя с матерью драконов, и как часами помочь деду, и что ждало его впереди. Усложнилась и разветвилась четкая картинка. Мишка сидел, привалившись к окну, слушал Дашкино довольное щебетание сразу про все: про Серафима, про мельницу, про то, как ей было страшно, а потом интересно, но видел совсем другое. Он видел сейчас сразу несколько вариантов развития событий; видел, что ему можно сделать, чего делать не стоит, что нужно в первую очередь, во вторую; видел в окно удивительный и непривычный Новоиерусалимский монастырь. Михаил словно поднялся выше привычного горизонта и стал видеть картину своего мира шире и дальше. Это было непривычно и странно. И немного страшно, как перед пропастью, когда понимаешь, что от бездны тебя отделяет всего пара шагов. «Как странно, – думал он, – столько всего за какую-то неделю. За всю жизнь такого не было, и вдруг понеслось куда-то все быстрее и быстрее. Не успеваешь понять одно, другое, как третье уже на голову падает. Неужели взрослые в этом потоке постоянно живут? Вот ужас-то».

– …а глаза у него голубые, ты заметил? – пробился снаружи Дашкин голос. Пришлось свернуть развернутые в голове тактические карты и сделать серьезное лицо.

– У кого?

– Да ну блин, ты меня слушаешь вообще?

– Извини, – сказал Мишка и взял Дашкину ладонь в свою. – Вполуха слушаю. Монах понравился?

– А он молодой, кстати, – сказала Дашка странным тоном, но ладонь не отняла, – с бородой старше выглядит, а сам ведь пацан-пацаном. Жалко, что их, как шаолиньских монахов, единоборствам не учат, вот было бы круто.

– Он, кстати, прыгает ой-ей, – проворчал Щербинин. – И потом, если бы их учили кунг-фу, он бы мне накидал. Так что не надо тут. Глаза у него голубые, понимаешь ли…

Дашка засмеялась и принялась объяснять, что голубые глаза у парней вообще редкость, и она, например, никого с голубыми глазами не встречала раньше.

Так они и сидели, тихо разговаривая о пустяках. Он держал ее за руку, и ему было хорошо, спокойно, и мир не дрожал, не расслаивался на множество вселенных. Он был простой и понятный. И можно было хотя бы ненадолго забыть о дурацком и сложном взрослом мире впереди.

С вокзала и до самой больницы Мишка приглядывался к людям, машинам, городу вокруг. Пытался понять, что на самом деле он может. Искал непривычное, опасное, непонятное. Стражей видел несколько раз: на вокзале, в транспорте и просто на улице. Но сейчас они не давили и не пугали так, как раньше. Может, потому, что не видели его. Сейчас это были просто странно торчащие над толпой черные костлявые балахоны, медленно поворачивающиеся или ползущие вдоль дороги. Люди не видели их и шли мимо, автобусы проносились вплотную, и среди всей привычной зимней новогодней суеты черные манекены казались одинокими и брошенными. Один проплыл совсем близко, едва не задев своим лоскутным плащом, но даже не повернулся. В темноте капюшона поблескивало что-то металлическое, но на лицо это не походило. И страха не было рядом с ними. Жалкими они были. Брошенными на чужой планете пришельцами, без своих кораблей, без цели и смысла. Он вспомнил, как чуть не обделался от страха на платформе, и в очередной раз поразился, как быстро изменилось все в целом, и его отношение к этим автоматам в частности.

Вот же работа у них, прямо как у ВАЛЛ-И, робота-мусорщика из мультика: таскайся по городу и уничтожай артефакты. Стоп, а как же они… И тут он даже дышать перестал: важная мысль путалась и извивалась, не давая себя развернуть. Стоп еще раз. Если часы работают и настроены, то хозяина не видно. И часов тоже они не засекут. Кого же они ищут тогда целыми днями?

Он почувствовал что-то, что не давало ему покоя, не складывалось с самого начала. Главный эффект часов, хорошо заряженных и настроенных, был в полном выключении из «цифрового времени». Это объяснял часовщик, и он явно знал, о чем говорил. Как самолет, который летит низко, выпадает из поля зрения радаров. Совсем. Это значит, что стражи, бродящие по улицам, явно не часы ищут и не уничтожают артефакты, как налил ему в уши этот Евгений в самую первую встречу. Мишку бросило в жар от того, как близко он оказался к очередной загадке. Или разгадке?

Он поднял запястье к уху и с удовольствием послушал тиканье. Немного успокоился. Поймал Дашкин взгляд и подмигнул. Сейчас его самого потряхивало, но он не хотел, чтобы Торгаева это чувствовала. Он вдруг опять засомневался сразу во всем, и это было неприятно. В том, что часы помогут спасти деда; в том, что не тронут Дашку, когда им все-таки придется расстаться; в том, что вообще получится организовать какое-то сопротивление. Он пока никак толком не представлял, что делать дальше, и эта неуверенность раскачивала его спокойствие. Расшатывала. Автобус затормозил, уворачиваясь от наглого такси, и пришлось хвататься за поручень. Дашка уже встала. Видимо, приехали. Шипели двери, голос объявлял остановку, и в этот момент на улице через окно он увидел… Нет, не стража. Это было что-то другое. Похожее на собаку, черное с белым, большое. Оно спешило, перебирая лапами. На выставках робототехники Мишка видел роботов-собак с их странными ногами и движениями, словно топающими на месте и суетливо перебирающими лапами при ходьбе. Здесь было не так. И лап было не четыре, а больше. И как-то сразу он понял, что кроме него эту тварь никто не видит, и она тоже была оттуда, из гаража этих цифровых… «Надо им придумать название, – подумал он, выпрыгивая из автобуса и не сводя глаз с «собаки» в ожидании Дашки. – Нам их с лица земли стирать, без имени некрасиво как-то».

Шестилапая животина догнала мужчину в длинном пуховике и стояла, то ли принюхиваясь, то ли сканируя его, – в общем, что-то она явно делала, вытянув плоскую морду без ушей. Мишка поймал Дашу за руку и потянул за собой.

– Эй, нам туда! – запротестовала та, показывая в сторону «собаки» и перехода за ней.

– Я знаю, – пробурчал Мишка, напряженно следя, как шестилапая разворачивается в их сторону, – обойдем. Не спрашивай.

Он выставил руку с часами перед собой, словно держал в ней щит. Щит! Задрал рукав, надавил и повернул кольцо на корпусе. Слабое свечение, зуммер, и из механизма выплеснулась полупрозрачная клякса, растекшаяся по спирали в светящийся диск. Мишка отступал назад, а шестиногий пес водил плоской мордой, словно что-то чуял, и шаг за шагом шел следом. Двигался он на полусогнутых лапах, словно присел перед прыжком и готов броситься в любой момент.

«Чем кусать-то будешь?» – храбрясь, мысленно спросил Мишка и тут же увидел чем. У него даже волосы на загривке встали дыбом. Дашка, ничего не понимая, молча жалась за ним. Хорошо хоть не спрашивала ничего. И пока он думал, как быстро можно сфокусировать поток из щита в меч, все кончилось. Шестилапая тварь разочарованно мотнула головой, сделала стойку, услышав что-то в стороне, напружинилась, а потом сорвалась с места и помчалась. Защелкали суставы, полетел взрытый лапами снег. Она быстро, как гепард, выскочила на дорогу и потерялась среди машин.

Мишка выдохнул и отщелкнул кольцо на часах. Дашка потрогала за рукав.

– Все уже? Опять эти?

– Н-н-нет, – сказал он, – это вообще какая-то другая фигня. Собака. Ладно, пойдем.

До больницы они добежали быстро, но пришлось ждать. Утром Даша не дозвонилась до тетки, а сейчас уже набирала напрямую в реанимацию. Мишка нервно расхаживал по вестибюлю, шурша бахилами. Через 10 минут к ним спустился главный реаниматолог, подозрительно уставился на Мишку.

– Сколько внуков у вашего деда? В прошлый раз был другой!

– Я это был, а у вас визитка в кармане застряла, – недовольно сказал Мишка. – Не помните меня, что ли?

Заведующий отделением интенсивной терапии задрал брови и озадаченно посмотрел на Дашу.

– Он был, – подтвердила девушка с серьезным лицом, – вам еще тетка моя звонила.

– Не мне, – отмахнулся заведующий отделением. – Ладно, но только один кто-то и быстро. Сегодня ему хуже, два раза уже…

Он осекся и махнул рукой, мол, пошли, и скрылся за дверью.

– Иди, – быстро сказала Дашка, – я здесь буду. Иди…

Пока поднимался, Мишка попробовал вспомнить слова часовщика. Что-то там было про рассечение цифрового наслоения, но чем рассекать? И что? Откуда вообще эта дурацкая убежденность, что часы помогут?

Реаниматолог завел его в бокс, дал халат, помог надеть маску.

– Разговаривать не надо, – сказал врач, – он на ИВЛ, без сознания.

– Я просто постою, все хорошо, – почему-то прошептал Мишка. – Теперь все хорошо.

Врач покачал головой и открыл ему дверь.

Дед лежал прямо как в кино, облепленный датчиками, окруженный приборами, в прозрачной маске с трубкой. На экранчике аппарата рядом моргали цифры, ползла кривая, мигали огоньки. Пахло чем-то медицинским, едким и свежим одновременно. Дед выглядел не очень. Точнее, Мишка даже не узнал его сначала. Руки, жилистые и похудевшие, тоже были незнакомыми. Коричневатые пигментные точки, вздувшиеся вены, чужие были руки совсем, не деда Саши.

Мишка оглянулся. Реаниматолог остался снаружи. Немного времени есть. Он задрал рукав, расстегнул ремешок и снял часы. Мелькнула нацарапанное дедом «На связи». Ох, вот связи сейчас как раз не хватало. Мишка надел часы на руку деду и замер. Ничего не происходило. Прибор пикал, что-то гудело, секунды текли и ничего не менялось. Мишка чувствовал, что-то не так, но что делать, не понимал. «Я же зарядил часы, – шептал он мысленно. – Я сделал, что нужно, почему не работает?»

А потом началось. Сигналы закапали сильнее, быстрее, зашлась истошно пронзительная визгливая какофония. Дед задергался, и маска съехала набок. Мишку отпихнули, и в реанимационном боксе сразу оказалось много людей, ну или так ему показалось. Медсестра в голубой форме потащила Щербинина наружу, он вырывался, но ей на помощь пришел еще один врач. Это было глупо, неправильно, только он один мог помочь деду. Он кричал что-то, бил кулаками и смотрел через стеклянное окошко в двери, как суетятся врачи, вкалывают лекарство, подключают и отключают, видел напряженные спины и руки, и свет, ставший словно сильнее. Они пытались. Он тоже пытался. Кто знает, как надо было?

Все кончилось быстро. Фигуры перестали суетиться и застыли. Потом одна пошла к двери. Реаниматолог, тот самый, что спускался вниз и в первую встречу не мог достать визитку из кармана, вышел и не закрыл дверь за собой. Странно все было. Никто не стал Мишку задерживать. Он кинулся в бокс, замешкался на несколько секунд, увидев свисающую из-под простыни тонкую руку с часами. Только на несколько секунд. Медсестра хотела что-то сказать, но один из врачей тронул ее за плечо, и все вышли из бокса.

Мишка едва дождался, когда дверь закрылась. «Вы ничего не понимаете, – твердил он про себя, снимая с дедовой руки часы. – Вы ничего не понимаете, ничего не понимаете…» Гнал, гнал все остальные мысли, только повторял безостановочно эту фразу. Надавил на кольцо безеля и сдвинул его по часовой сразу на полоборота. Зуммер взвился невидимой тонкой спиралью, врезаясь в общий фон бокса, и утонул в нем. Мишка почувствовал только вибрацию, а потом увидел свечение. Едва заметный зеленый луч вытянулся вверх над стеклом часов и тянулся-тянулся, пока не отрос на полметра. Задрожал и заплясал в воздухе. Это рука у Мишки задергалась, в таком напряжении он смотрел сейчас на свое запястье. Так, это не то, что дальше? Он двинул безель дальше, и луч поехал обратно в часы. Целиком не ушел, раздвоился и разошелся, словно веер, тонкой зеленой треугольной плоскостью. Да, так будет лучше. Чем бы они там ни укололи деда и какую бы невидимую дрянь ни засунули в него, теперь ей придет конец. «Вы просто ничего не понимаете». Мишка собрал ремешок в кулак, опустив светящийся зеленый треугольник вниз. Было страшно трогать деда этой штукой. Он провел световым лезвием по своей левой руке. Ничего не почувствовал. Ладно. Сдернул простыню с головы деда. Тот лежал жалкий, непохожий на себя. Руки затряслись. Мишка сжал зубы, напрягся как мог, чтобы затолкать эту дрожь как можно глубже. Выдохнул, поднес светящийся веер к голове деда и медленно повел, стараясь, чтобы развернутый в плоскость луч пронизывал тело целиком. Чтобы захватывал как можно больше. О чем думал в этот момент? О доверии? О времени? О том, что делает что-то неправильное? О том, что опоздал?

Ничего не менялось. Аппаратура тоскливо пищала на краю сознания. Дед не шевелился; он словно стал меньше, просел под мятой простыней. Голова, шея, грудь – Мишка вел часами медленно, чтобы не пропустить ни сантиметра. «Давай, – шептал он еле слышно, – давай же». К кому обращался, он и сам не понимал. В районе сердца (Мишка смутно помнил, где оно должно быть) луч словно зацепился за что-то. Руке стало трудно, он надавил и почувствовал, как завибрировали часы. Зеленый цвет налился желтизной, стал почти золотым и нестерпимым для взгляда.

А потом гудящий сплошным тоскливым звуком аппарат захлебнулся и запищал прерывисто. Дед шевельнулся и с хрипом втянул воздух. Запищали датчики, ожили и рассыпались по табло цифры. Ничего больше не мешало часам, лучу, и Мишка выдернул искрящийся веер из груди деда и опасливо дернул кольцо безеля в обратную сторону до щелчка, стараясь не задеть пульсирующий огненными сгустками циферблат. Когда в бокс ворвались изумленные врачи, он уже спрятал руки за спину. Воздуха не хватало; он сделал шаг назад, протолкнул языком воздух в не желающие дышать легкие и ткнулся в стену. Попробовал присесть. Не нашел, на что. Сполз на пол и, тяжело дыша, прислонился к стене. «Вы ничего не понимаете!» – прошептал он снова, в этот раз уже расслабленно и облегченно.