Охранник, преградивший дорогу в парк, был, видимо, отставным военным, раздобревшим на сидячей работе. Никакую дорогу он не преграждал, само собой, стоял он внутри, за воротами, а ворота были заперты. И стоял он, глядя на Часовщика будто бы сверху вниз, с чувством тайного превосходства, написанного прямо на узком лбу чуть повыше бровей. Это было смешно на самом деле. Огромный парк, открытый для посещения круглосуточно уже много лет, вдруг оказался закрыт – и никаких объявлений. Только замок на воротах, и на каждой двери бумажная полоска с печатью и мелким шрифтом о каком-то постановлении чего-то там от такого-то числа.

– А что случилось? – спросил Часовщик, соблюдая легенду, и поэтому тон у него был недовольный, но жалобный, показывающий неспособность к активным действиям.

Охранник, тоже весьма недовольный тем, что его вызвали звонком ко входу, и тем, что он одевался, шел – и все это ради какого-то деда, которому приспичило погулять в парке, все же сдержался.

– Я не знаю, отец. Сказали закрыть, мы закрыли. А зачем, почему – нам знать не положено. Вся информация на официальном сайте.

Он еще пару секунд постоял и пошел назад, дальше за забор, к домику администрации.

Часовщик потоптался на нерасчищенной от снега площадке перед воротами и пошел назад к машине. Машины уже не было на парковке: кто-то забрал арендованный автомобиль, ловко попав во время ожидания. Это расстроило, но не насторожило. С такими машинами он раньше дела не имел, но знал, что это и зачем. Взламывалась система быстро. Потом след взлома отображался как ошибка, а камеры в салоне прекращали вести запись. Неудобство заключалось в том, что машину могли увести из-под носа, даже если ты ее оставил всего на полчаса и в таком месте, откуда ее вообще сложно забрать. Вот сейчас это было совсем не удобно и не вовремя.

Часовщик бодро дошагал до кофейни, вошел в пустой зал и неторопливо присел за столик у окна. Строго говоря, окон здесь не было: прозрачные стены из тонированного стекла гасили яркий снежный день снаружи до мягкой полутьмы. Ну, и кроме того, получалось, что присел он за столик у стены. Он еще поразмышлял над тем, как правильно будет сказать: вижу в окно или в стену, когда к нему подошел официант, и вот он часовщику совсем не понравился. Взгляд у парня был скользящий, быстрый, не останавливающийся ни на чем подолгу. От этого сквозило ощущение, что он тебя и не слушает вовсе, и не с тобой разговаривает, даже если предлагает меню или просто спрашивает, что принести. Улыбка тоже была странной, но старик давно привык, что люди, в общем-то, не особенно рады старикам, даже если делают вид. Заказал большой капучино, дождался, пока парень скроется за стойкой, расстегнул манжету на левом рукаве. Попробовал набрать Николая. Это был, пожалуй, самый приятный человек из тех, у кого имелись часы. Когда-то он отказался бороться против системы и потом остался здесь, у Сокольнического источника. Здоровый крепкий мужик, бизнесмен, бородач и трудяга. Долго мучился, искал слова, извинялся, предлагал посильную помощь, клятвенно обещал, что часы не достанутся врагу. Воспоминание было грустным. Почему-то часовщику казалось, что именно этот человек на что-то способен. Что его крепкое рукопожатие в самую первую их встречу – это залог… теперь он замешкался. Залог чего? Неужели массивные плечи, татуированные бицепсы и русая борода – это гарантия несгибаемой воли, способности на подвиг и такого же крепкого духа? Но у мальчишки-то духа побольше оказалось.

Набрать Николая по мобильнику не составило бы труда, но нужна была защищенная линия, и Часовщик быстро вызвал его по внутренней связи, через коронку самых невзрачных стальных часов, крайних на левом предплечье. Подождал минуту и вызвал снова. Никто не отозвался, хотя, если часы были на хозяине, проигнорировать болезненный укол при вызове было сложно. Они не связывались уже как минимум год, но часовщик всех держал в поле зрения и примерно знал, что с ними и где они. Эти люди были посвящены в тайну и от тайны этой отказались. Но не отказались от всех выгод, которые давали часы. Люди такие люди.

В виске заныло, и он потряс головой. Парень-официант принес кофе в большой тонкостенной кружке. На пенке сверху качнулся незамысловатый рисунок, словно снежинка с лучами-стрелочками, расходящимися к краям. Забавно как. Кофе оказался горячим, хотя последние год-два везде, где он бывал, его делали теплым. А здесь кружка обжигала руки.

Музыка здесь играла такая… «Ипанема герл», да еще и в инструментальной версии Антонио Карлоса Джобима. Это радио у них или что?

Старик задумался, потом, осторожно оглянувшись, попробовал настроиться на еще одного человека. Уж этот должен был не только отозваться, но и как минимум знать, что происходит и почему парк вздумали закрыть.

Зуммер пищал, стрелка билась, дергая частоту, как колокольчик на двери, часто и резко, но никто не отвечал. Нет, неправильно, что-то не так. Такого не было вообще никогда. «Девушка из Ипанемы» закончилась, зашипела кофе-машина. Здесь, внутри, тепло и приглушенный свет действовали расслабляюще, а расслабляться Часовщик не любил. Еще и голова заболела, но пока не сильно, так, на грани чувствительности. Старик смотрел на висящую низко над столом красивую лампу с огненной спиралью в колбе и не знал, что делать. Это чувство застало его врасплох. Если связи нет, надо уходить, это же ясно. За стенами-окнами день нахмурился, и в кафе еще больше потемнело. Ярче загорелись теплые лампы внутри. Ладно, надо выпить кофе и менять схему. Старик протянул руку к кружке и наконец понял, что не так. Пар от кофе шел в обратную сторону. Сверху вниз, затягивался в кружку.

Паника ударила под дых буквально на секунду. Испариной высеклась на лбу. Они мотали время назад, а значит, готовили удар, чтобы не оставить ему шанса уйти. Он быстро перебрал в уме варианты. По-прежнему не делая резких движений, отхлебнул горячий кофе, крякнул одобрительно. Глянул на часы на правой руке. Ткнул шпенек на вторых от кисти, золоченых, самоварных, как он называл этот хроногенератор с обраткой. Отхлебнул кофе еще, шумно выдохнув. Так, не переиграть бы. Не спеша, лениво встал и с кружкой в руке сделал шаг к окну. Время они закручивали очень аккуратно, тонко, если бы не пар, то и не заметить – вот же заразы. Боятся. Официант, горячий капучино, закрытый парк, молчащие частоты. Все сложилось одной четкой снежинкой, которой уже не было на пенке в кружке. Наслоение наверняка тонкой пленкой сейчас обтекает его, окружает со всех сторон. И не проверить. Так. Они видят его в волновом спектре. В наслоении он по-прежнему мутное пустое место. «Огуречик, огуречик, не ходи на тот конечик. Я тут набросал рисунок большой медведицы, это не звезды, это тучи, которые закрывают звезды. Получается тучное созвездие. В запасе всего три с половиной минуты».

Часовщик тронул безель[33] на третьих от кисти часах сначала на левой руке, потом, словно невзначай, на правой. Выскочить из хронопотока, который крутят назад, он еще не пробовал. Хотя интересно… Дергать наслоение смысла нет, его наверняка ведут. Значит, зеркальный боковой с удвоением. Он уже даже говорил с собой мысленно, продиктовывая действия быстро, закрепляя цепочки. Рефлексы не дураки, потом вспомнят быстрее. Отставил кружку на столик, мельком пожалев: кофе был что надо. Такое редко случается.

Взмахнул рукой, очерчивая круг, присел, чтобы получился овал до пола, и толкнул воздух перед собой. Овальное зеркало сверкнуло, молниеносно отразив реальность, и часовщик прыгнул в образовавшийся проход. Навскидку это оказалась людная улица в сотне метров от кафе, но выбирать уже не было возможности. Вывалился из стены прямо на асфальт, вскочил и бросился обратно, в закрывающуюся зеркальную дверь. Теперь там должен был оказаться закрытый двор через проспект. Сердце екнуло тревожно, и он вышагнул в знакомое кофейное тепло под медленный танцующий ритм подходящей к концу «Девушки из Ипанемы». От неожиданности он даже замер на месте. Они закрыли боковые проходы. Закольцевали, куда бы он ни выскочил. Сердце запрыгало, испарина выступила на лбу. Часовщик быстро подавил панику. Умно. Закольцовка плотная, с разгона не пробиться. Значит, что? Тройной?

Он повел глазами. Взял со стола кружку, отхлебнул капучино. Прикрыл на секунду глаза. Ты старый уже, куда тебе тройной прыжок? Ты делал его восемь лет назад, и чем это кончилось?

Хрустнуло большое затемненное стекло стены. Трещина молнией метнулась вниз. Воздух стал как желе, оставалось секунды полторы. Из-за стойки уже прыгал парень-официант, скалясь, словно в припадке смеха. Что-то держал в руках. Часовщик с хрустом рванул безели на параллельных хронометрах и спиной, как пловец с вышки, прыгнул в размыкающуюся плоть реальности.

Наверное, так трансгрессировали волшебники в Гарри Поттере. Роулинг явно знала больше, чем написала в книжках. Разрыв реальности в прыжке всегда был самой опасной штукой, просто из-за того, что можно было остаться без руки или ноги, если неточно прыгнуть.

Кружка еще висела в воздухе, медленно теряя равновесие и заваливаясь набок. И официант еще бежал, залипая, увязая в студенистом воздухе, как муха в смоле. Стекло-стена медленно расцветала узорами трескающегося стекла. Но не было уже никого в кофейне.

В ста метрах левее, прямо посреди большого газона, фонтаном рванул в небо снег вместе с землей, точка приземления первого прыжка, и сразу второй, еще дальше, уже возле шоссе. И только в этот момент кружка с кофе, который почти выплеснулся, наконец, поймала силу притяжения земли. Кувыркнувшись, она грянулась о каменный пол кофейни, разлетаясь на танцующие осколки, тягучие брызги и клочья пара над полом.

Третьего прыжка у Часовщика не вышло. Все-таки возраст дал о себе знать – замедлил, испортил такой хороший бросок. Эх. Смазанные огни в темноте, удар в грудь, вышибающий дыхание, и жуткая ошпаривающая боль – все это мелькнуло и пропало в звенящем зуммере клапана обратного времени. Зааг-зааг-зааг – пробился в уши откручиваемый к началу звук. Задержка была всего три с половиной минуты, ерунда, если вдуматься. Три с половиной минуты к началу. Когда можно переиграть ситуацию, попробовать другой вариант. Страховка, парашют, который опять спас.

Часовщик рухнул прямо на стул в кофейне тремя с половиной минутами раньше, вздрогнул и задышал. Рухнул – так ему показалось. На самом деле он все еще сидел здесь, кофе дымился перед ним и «Девушка из Ипанемы» доигрывала по радио последние такты.

Так, прыгать не вариант. Скорее всего, второй раз они собьют его раньше, значит, нужен другой план. Зашипела кофе-машина. А если не выходить из интервала? Сколько можно там продержаться?

Захолодело в груди. Он никогда не задерживался в зазоре между наслоением и живым потоком: быстро проходил короткий коридор и выходил где-то поблизости. Так часы были настроены. Пять-десять секунд жуткого на самом деле состояния, когда ты не понимаешь, где ты и что ты, серая реальность, прослойка. Пока проходишь сквозь нее, остается только одно желание – выскочить побыстрее. А если не выскакивать? Сколько выдержит башка, чтобы не разорваться от страха и потери ориентиров? И как глубоко по временной шкале можно уйти, чтобы и на расстояние ее наложить?

Для экспериментов был ужасно неподходящий момент. Руки тряслись, когда он на вторых часах выкрутил кольцо коронки до цифры 8, которая на самом деле обозначала бесконечность. Получается, он сам снял себе ограничение по времени нахождения там. Как это называется у дайверов? Блэкаут?[34] Он непременно наступит, если не вынырнуть через… сколько там осталось от трех с половиной минут?

Треснуло стекло-стена. Часовщик скрестил руки с часами и провалился сквозь стол в никуда. Кружка с кофе дернулась, капучино лениво выплеснулся на салфетку белым пенистым языком.