Упало и покатилось ведро, что-то хрустнуло сочно и сухо, и железное горохом просыпалось на доски пола. Чиркнуло раз, высекая искры, другой, и заморгал огонек керосиновой лампы, неохотный и слабый. Послушник стоял над ней и крутил фитиль. В темноте проступили очертания перегородки, непонятных деревянных надстроек и уходящего ввысь столба над помостом. На гвоздях иссохшими вениками висели пучки трав. Запустение и хлам, доски, обломки лавок и столов, старые бочки и половина каменного круга. Если здесь и был кто-то, то очень давно. Мишка сидел на полу и озирался. Надежда на шахту или хотя бы колодец испарилась, но спрашивать он не торопился. Послушник уже лез с керосинкой куда-то наверх, дергал, стучал, что-то передвигал. Потом начал выбивать клинья из зазоров, и они посыпались вниз, один за другим, запрыгали по полу. Ухнула сверху и разлетелась на доски старая бочка, а Серафим был уже в другом месте, что-то поворачивал, снова выбивал, постукивал и скрипел. Потом стук ушел наверх, под самую верхушку вместе со светом лампы, и внизу снова стало темно.

Неужели мельницу запустить хочет? Или она как лифт сработает, закрутится и потащит вглубь земли кабинку? Мишка постучал по доскам. Звук был глухой: или доски толстые, или не было никакой шахты внизу. А жаль. Было бы классно. Он откинулся и лег на пол. Закрыл глаза. «На колено, кадет, – мысленно скомандовал он себе. – Сосредоточься на своих чувствах. Обоняние. Слух. Что ты чувствуешь? Пустоту и тишину. Еще очень хочется, чтобы не было этих последних двух недель. Серьезно? Да, хочется».

Это говорил маленький Мишка, уже немного чужой, слабый, который хотел домой и не хотел ничего решать. Стоял, набычившись, и смотрел исподлобья. «А чего хочу я? – он помедлил и ответил сам себе: – Не знаю. Чуда». И слово это не прозвучало в голове нелепо и странно. Чудо – это то, природу чего не знаешь, оно просто происходит и все. И происходит вовремя. В этом и смысл чуда, верно? А как еще?

Наверху скрипнуло тяжело и громко, и скрип этот, с вибрацией и эхом, рухнул вниз, прокатился по центральному столбу и замер. Серафим уже прыгал по лестнице, спускаясь. Лампа раскачивалась и бросала искаженные переборками и распорками тени на стены.

– Не спать, – сказал он бодро, глядя на Мишку с пристройки, – сейчас все будет. Не боишься?

И махнул сальто прямо через перила. Приземлился так, что доски застонали и пыль, взбитая с пола, повисла, клубясь, в свете лампы. Прыжок был как в кино, понтовый и лихой.

Мишка сел и помотал головой.

– А что будет-то?

– А вот сейчас и узнаем. Видишь вон там жернова в коробе? Ну вон, над ними бункеры для зерна, конусами. Жернова справа и слева в круглых поставах. Иди клади свои часы на левый. Не перепутаешь, там такие выемки по верхней кромке, все думают узор, баловство, а они под часы сделаны. Не под такие, как у тебя, поболе, но подойдет. Лампу возьми.

Мишка поднялся по лестнице, треснулся головой о низкую балку и подошел к круглым… как он сказал? Конусы упирались в низкие круглые кожухи, и при неверном свете керосинки на верхней крышке можно было разглядеть действительно странные узоры. Круглые углубления, и от них, расширяясь, распускаясь спиралями, шли дорожки к другим круглым выемкам, и все это смотрелось причудливой вязью, рисунком… Мишка поднял лампу повыше. Ну да, большая спираль расходилась от центра, зацепляла круглые ложбинки и уже от них отходили новые дорожки, раскручиваясь малыми спиралями.

– Красиво, – сказал Мишка, – что-то напоминает.

Он поставил лампу и стал отстегивать ремешок часов. Наверху скрипнуло и дрожью снова передалось вниз. Посыпалась пыль, заплясала над стеклом.

– Быстрей, парень, – крикнул снизу Серафим, – сейчас начнется.

Мишка так и не понял, что должно начаться. Успел только уложить часы стеклом вверх в одно из углублений, как наверху заскрипело сильнее. Затрещало что-то, застучал по перекрытиям и балкам и покатился по полу сломанный зубец от колеса. Центральный столб дрогнул, и эта дрожь сразу отозвалась в каждой деревянной детали. Дрогнул пол. Скрежет и треск, еще два зуба прилетели сверху. Мельница словно застонала, вибрация волной прокатилась сверху до самого нижнего этажа, и центральный столб медленно начал поворачиваться. Защелкали и затрещали колеса внизу, под полом. В коробе, на котором стояла лампа, лязгнуло и зашуршало, сначала едва слышно, потом громче, а потом и вовсе оглушительно. Звуков становилось все больше, скрипел центральный столб, лязгало и щелкало сверху и снизу. Жернова терли друг друга и добавляли в общий деревянный грохот свою особенную твердую ноту. А еще Мишка услышал, что Серафим кричит что-то ему снизу.

Схватил лампу, бросился назад и снова приложился лбом о поперечную балку. Чуть не выговорил вслух слово, которое хотелось сказать. Голова гудела, и на месте чуть выше лба обещал вырасти рог, в дополнение к фингалу.

Бородатый отобрал у него лампу.

– Можешь здесь остаться, – сказал он громко, наклоняясь к Мишке. – Сейчас холодно, но через час теплее будет.

– Я не понимаю, – прокричал Щербинин в ответ, – зачем мельницу запускать, если здесь источника нет? В чем смысл?

Серафим ухмыльнулся, показал пальцем наверх, на поставы с жерновами, и прикрутил фитиль лампы. Темнота навалилась со всех сторон. Сначала так казалось, пока плавали в глазах оранжевые смазанные запятые. А потом Мишка увидел.

Прямо под конусом зернового бункера, который упирался в постав узким концом, что-то светилось. Не сильно, самую малость, как ночник.

– Мельница генерирует поток, – сказал Серафим в темноте возле уха. – Но не сама по себе, а синхронизируется с источником. Не могу объяснить. Не знаю, как это. Мощность нереальная, особенно когда разойдется как следует. Дед твой далеко жил?

– Через реку, на той стороне…

– Ну вот представь, какой диапазон. Раньше здесь хлеб мололи часто и много. Если часы были здесь недалеко, считай, постоянно заряжались!

Мишка не выдержал и нашарил в темноте перила лестницы, забрался на второй ярус, на ощупь нашел ладонью балку, чтобы не разбить голову окончательно, и поднырнул под нее.

Узор, вырезанный на крышке постава, горел оранжевым светом. Пульсирующие вспышки выбрасывались из-под конуса зернотока и вливались в спиральное плетение, делая его ярче, гнали по нему золотистую рябь. Часы сияли, а над ними, чуть выше, танцевал, закручиваясь, золотой цветок живой энергии.

– Что видишь? – спросил Серафим над ухом, стараясь не сильно кричать. Это было странно: только что, Мишка мог поклясться, он стоял внизу, а вот уже снова рядом.

– А вы не видите? Светится же все, и вот это… – Мишка вдруг понял, что ему просто не хватает слов, чтобы объяснить. – И вон там, блин… это ж… это как фонтан! Красиво же…

– Везунчик, – засмеялся послушник, – ты видишь время таким, какое оно есть! Я не вижу. Это была еще одна проверка, и ты ее прошел. Значит, все правильно. Пойду позову твою…

Он похлопал Мишку по плечу и пошел вниз, выкрутив фитиль на лампе и светя под ноги. Если бы Щербинин оглянулся, он бы увидел, с каким выражением смотрит на него Серафим. Это была даже не надежда и не радость. Так смотрят на того, кого давно ждали и не чаяли уже увидеть. Не верили, что он когда-нибудь придет. Впрочем, если бы Мишка и увидел этот взгляд, то не понял бы его. Сейчас он смотрел на чудо, которое просил. Источник пульсировал все ярче и разбрасывал в стороны волны света, которые расходились и таяли, пронизывали стены мельницы и разлетались дальше.

От грохочущего постава исходило тепло, толчками разгоняя стылый воздух. Пар изо рта уже не шел, и стоялось рядом так хорошо, словно у костра ночью, когда жар плещется в лицо и не отвернуться. Сразу застынут скулы и щеки, и хочется назад, к костру, сунуть взгляд в пламя.

Воздух внутри мельницы нагревался и искрился. Щербинин стоял и смотрел. Не мог вырваться: шум шестеренок, гул центрального столба, скрипы и лязганье жерновов вместе с пульсирующими узорами словно запутали его, замотали крепко. И когда тонкие Дашкины руки обняли его сзади, Мишка едва почувствовал это. Вздрогнул. Она просто прижалась и стояла сзади. Краем глаза он увидел лампу на перилах, и подумал еще: зачем? Света внутри мельницы было столько, хоть мешками уноси. Потом сообразил, что она не видит. Обернулся к ней и по расширившимся зрачкам понял: что-то не так.

Дашка словно хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом.

– Да чего? – воскликнул наконец он.

– Это ты! – то ли прочитал по губам, то ли и правда услышал ее в шуме, заполнившим воздух, и слова эти протолкались к ушам сразу. – Щербинин, дурак, это ты!

Она гладила его по щекам, улыбалась, и Мишка с облегчением понял, что сейчас самое время ее поцеловать. Прижал к себе, ткнулся почти наугад. Это вышло неловко, попал в верхнюю губу, зажмурился от испуга, что все испортил, и почувствовал, что ее губы шевельнулись и ответили. Нежно и осторожно. Задержал дыхание.

Минута все длилась и длилась, и на вкус он был такой, что Дашке не хотелось прерываться. Целоваться он, конечно, не умел, но она-то на что? Она тронула языком его пухлую нижнюю губу, лизнула, и он тут же сообразил, что делать дальше. Голова кружи-и-ила-а-а-а-ась, но так было хорошо. И как она вообще забыла, что целоваться с парнем – это здорово, и дышать рывками, и снова трогать его губы, и этот влажный смешной звук, когда они отлепляются друг от друга на мгновение и снова целуют, будто нет ничего важнее на целом свете, чем не прерываться сейчас.

– А почему так тепло тут?

Они сидели на ступеньках лестницы на второй ярус, просто потому что больше сидеть было негде. Было немножко неловко, хотя Дашка не сомневалась, что вот тут Щербинин не облажался и выбрал самый подходящий момент. Внутри возникло ощущение, которое непросто осознать. Впрочем, сейчас она и не собиралась в этом разбираться. Но это был он, родной, долгожданный Щербинин, с родинкой за ухом, с дурацким выражением лица, которое уже не казалось таким дурацким, со смущенной улыбкой, правда, и с фингалом под левым глазом. В этой эстафете от нового образа к прежнему ей виделся очень понятный смысл. Можно выглядеть как угодно – боль не выбирает, бьет через все иллюзии насквозь. И не боль тоже.

Это она спросила про тепло, но он ничего не ответил. Сидел и глупо улыбался. Пришлось пихнуть плечом.

– А?

– Тепло, говорю, тут. Всю ночь сидеть будешь?

– Я из дома сейчас матрас притащу или одеяло какое. Здесь лягу. Не могу уйти. И не хочу.

Он помедлил. Она ждала.

– Останешься со мной?

Интересно это у него прозвучало. Дашка кивнула. Подтянула ноги повыше, уткнулась в колени подбородком. Быстро он осваивается. Уснуть тут запросто не получится, но, может, чуть позже, когда они привыкнут к грохоту и шуму?

– А долго заряжать? – все-таки спросила она.

– До утра, наверное. Как проснемся. Хотя, я не знаю… тут поток такой, может, и быстрее выйдет. Ой, а ты ж не видишь… пойдем, я покажу! Это такое…

Она смотрела завороженно, как выплескиваются золотыми брызгами раскаленные капли, как пляшет светящийся фонтан, бьет прямо из часов. И если время – истинное время – такое, то, наверное, стоило убиваться, сражаться, идти сюда ради него. Потом отняла его руки от ушей. И все пропало сразу, растворилось мороком, утонуло в темноте. От керосиновой лампы сразу протянулись тени, и словно даже стало холоднее. Но в глазах еще плясали огненные зайчики, и это ощущение внутри, когда уже не пропасть, и не край под ногами, а ты высоко, и все остальное ниже и мельче.

– Я думала, время – это что-то размеренное и одинаковое. Равномерное. Его же не зря с рекой сравнивают, да?

Мишка, который уже расстелил притащенное из домика послушника одеяло и приладил свернутую телогрейку под голову, посмотрел на Дашку туманно.

– Я думал об этом, и каждый раз это жутко непонятно.

Он улегся, заложил руки за голову и вытянулся, закрыв глаза.

– Это как с нейтрино. Ты вот знаешь, что каждую секунду через тебя проходит двести триллионов нейтрино? Что-то подобное даже представить невозможно, потому что – ну а как? И время – это тоже поток, который нельзя померить. Все эти часы, минуты, маятники всякие – от бессилия и желания распилить свою жизнь на понятные и короткие куски. Но это не время, понимаешь? Это нам так проще жить. – Мишка не выдержал, сел по-турецки и уставился на Дашку так, что она даже заерзала. – Я пытался представить, но не получается. Глупый. Сравнить не с чем, воображения не хватает. Дед называет это эффектом Даннинга-Крюгера, объяснял мне как-то, но я ничего не понял и сидел только ерничал. А он разозлился и говорит: «Михель, запомни фразу, потом все поймешь: „Беда этого мира в том, что глупые всегда уверены, а умные полны сомнений“». Я потом посмотрел в интернете, это чья-то цитата. Я сначала решил, это шутка такая, в смысле дурак никогда не поймет, что он дурак, потому что дурак же. А умный без конца сомневается. Оказалось, там глубже. Вот это массовое знание о времени вообще к времени никак не относится. Мы не можем представить себе время таким, какое оно есть. Каждый раз это будет вранье, фантазия, попытка сравнить с чем-то понятным и простым. Это как о звездах рассуждать, тыкая в лужу с их отражением. Про цифровое время еще меньше понятно, чем про истинное. Но это ладно. С одной стороны, это грустно, а с другой – я вот даже не пытаюсь понять, как и с нейтрино. Зато мне хватает того, что они деда чуть не прибили. Из-за часов. Из-за времени своего. А если во имя идеала приходится делать подлости, то цена этому идеалу… – Тут Мишка замолчал, глядя в темноту.

– Это Стругацкие сказали, не я. – Добавил он и насупился, словно обиделся.

Мишка оборвал свои рассуждения и насупился, словно обиделся, что не он придумал такую красивую фразу про идеалы.

– Я поняла, – сказала Даша, – я же ничего не говорю. Но зачем-то они свое время цифровое всюду внедрили, в этом же смысл какой-то должен быть, верно? Чего они хотят?

Она улеглась на одеяло, лицом к Мишке, поджала колени.

– Давай спать, я уже ни-че-го не понимаю, – пробормотала она, закрывая глаза. – Ты же не уйдешь никуда без меня?

– Не уйду, – пробурчал Мишка. – Спокойной… ночи.

Он хотел обнять ее, но она сама подвинулась ближе и уткнулась ему в плечо. Мельница неумолчно грохотала и шумела вокруг них. В этом шуме невозможно было заснуть. Искрящиеся языки от постава уже растеклись на приводные барабаны, а с них на центральное зубчатое колесо. Словно раскаленные шестерни, они вращались, зацепляя друг друга и освещая все вокруг. Золотистые змейки уже взбирались вверх по центральному столбу, и это было красиво, время закручивалось спиралями, и было непонятно, кто кого двигает и заставляет крутиться.

«Вот так оно и выбирается и заполняет пространство, – думал Щербинин. – Сотни мельниц по миру запустить, и потоком этим сметет к чертовой бабушке все это мертвое время. Чего они добиваются? Наделали стражей, забили города этой дрянью, зачем? А тут такая силища, которую не загнать ни в какое подполье. И я вижу ее, блин, это ж круть неимоверная! А почему я ее вижу? Да какая разница? Их я тоже вижу, а значит, не промахнусь. Я вообще не промах», – вспомнил он дедовское выражение.

Мишка лежал, глядя вверх, в наполненную звездами темень под куполом мельницы, и триллионы нейтрино вместе со временем неслись сквозь него в пространстве.